И тогда — потому ли, что Арагорн действительно обладал какими — то забытыми силами Вестернессе, или потому, что так подействовали слова, сказанные им об Эовин — но всем присутствовавшим показалось, что в окно ворвался сильный ветер и в нем не было никаких запахов, но он был свежий, чистый и юный, словно никто еще не вдыха его, а он только что родился на снежных горах, высоко под звездным сводом, или на побережьях, омываемых серебряной пеной Моря.
— Проснись, Эовин, дочь Рохана! — повторил Арагорн и взял ее за правую руку. — Проснись! Тень исчезла, и мрак ушел! — И он вложил ее руку в руку Эомера и отступил. — Позовите ее, — сказал он и тихонько вышел из комнаты.
— Эовин, Эовин! — вскричал со слезами Эомер. И она открыла глаза и сказала: — Эомер! О, какая радость! А они говорили мне, что ты убит. Но нет, это только темные голоса в моем сне. Долго ли я спала?
— Нет, сестра, недолго, — ответил Эомер. — Но не думай больше об этом.
— Я очень устала, — сказала она. — Я должна отдохнуть. Но скажи мне, где Теоден, наш правитель? Увы! Не говори мне, что это сон: я знаю, что это правда. Он умер, как и предчувствовал.
— Он умер, — ответил Эомер, — но завещал мне проститься с тобою, кого любил больше, чем дочь. Теперь он покоится с почестями в Цитадели Города.
— Это горько, — сказала она, — но это и лучше того, на что я надеюсь, на что смела надеяться в темные дни, когда мне казалось, что честь дома правителей Рохана погибла безвозвратно. А что случилось с оруженосцем Теодена, с Хоббитом? Он достоин быть рыцарем, Эомер, ибо немногие найдутся, более отважные, чем он.
— Мериадок лежит здесь же, в Доме Исцелений, — сказал Гандальф, — и я пойду к нему. Эомер побудет с вами еще немного. Но не говорите о войне и о печалях, пока вы не выздоровеете. Великая радость для меня видеть, что вы, столь доблестная воительница, возвращаетесь к здоровью и надежде.
— К здоровью? — повторила Эовин. — Может быть. По крайней мере, пока для меня найдется седло и пока нужно будет совершать что — нибудь. Но — к надежде? Не знаю…
Гандальф и Пиппин вошли в комнату, где лежал Мерри и увидели, что над ним склоняется Арагорн.
— Мерри, бедный мой друг! — вскричал Пиппин, подбегая к нему. Мерри не двигался, и Пиппину показалось, что его другу стало хуже и что он может умереть.
— Не бойся, — сказал Арагорн, выпрямляясь. — Я пришел вовремя и уже позвал, его. Он сейчас утомлен и опечален, и он поражен так же, как и Эовин, ибо осмелился ударить страшную Тень. Но все это пройдет, так как дух его остался веселым и сильным. Своей скорби он не забудет; но она не омрачит его сердца и только научит мудрости.
Тут он положил руку на голову Мери, провел пальцами сквозь его темные кудряшки и, прикоснувшись к его векам, позвал по имени. И когда запах ателаса разлился по комнате, как аромат цветущих садов и солнечных ульев, полных меда, Мерри вдруг проснулся, открыл глаза и сказал: — Я хочу есть.
Который час?
— Время ужина миновало, — ответил Пиппин, — но я могу принести тебе чего-нибудь, если мне позволят.
— Позволят, конечно, — сказал Гандальф. — Позволят все, что будет угодно пожелать Всаднику Рохана и что найдется в Минас Тирите, где его имя окружено почетом.
— Хорошо! — произнес Мерри. — Тогда я хотел бы получить сначала ужин, а потом — глоток вина… — И тут лицо у него затуманилось. — Нет, не надо вина. Кажется, я никогда больше не буду пить его.
— Почему? — недоуменно спросил Пиппин.
— Видишь ли, — медленно произнес Мерри, — он умер. А это напомнит мне о нем. Он сказал, что никогда не придется ему сидеть с кубком и слушать мои рассказы. Это были почти последние его слова. Я никогда больше не смогу пить, не вспомнив о нем, и о том дне, когда впервые увидел его в Изенгарде, и о том, как он погиб.
— Так пейте и вспоминайте, — возразил Арагорн. — Ибо он был великим вождем, и сердце у него было золотое, и он всегда держал свое слово; и он поднялся из тени к последнему яркому утру. Хотя вам недолго пришлось служить ему, но это воспоминание должно быть для вас радостным и почетным до конца ваших дней.
Мерри улыбнулся. — Согласен, — сказал он. — Если Странник принесет мне все, что нужно, то я буду пить и думать. У меня в сумке была хорошая фляжка, но что сталось с нею в битве, не знаю.
— Любезный Мериадок, — возразил Арагорн, — если вы думаете, что я пришел через горы и реки и пронес огонь и меч через весь Гондор лишь для того, чтобы вернуть нерадивому воину потерянную им сумку, то вы ошиблись.
Ищите ее в другом месте, а мне пора вас покинуть. Я не спал в такой постели, как ваша, с тех пор, как выехал из Северной лощины, и не ел со вчерашнего вечера.
Мерри поймал его руку и поцеловал. — Простите меня! — сказал он. — Уходите сейчас же. Начиная с той ночи в Бри, мы были для вас только помехой. Но таковы привычки нашего племени: в таких случаях, как сейчас, мы говорим пустяки, потому что боимся сказать слишком много. А когда шутки неуместны, мы просто не можем найти нужных слов.
