«Театр не отображающее зеркало, а — увеличивающее стекло».
Это была и его, Охлопкова, формула.
Идея назвать театр именем Маяковского принадлежала тоже ему, Охлопкову.
Смеялся, когда я рассказывал: в юности, в Ленинграде, в подъезде дома номер один на Невском, где размещались тогда редакции литературных журналов, чьи названия давно уже преданы забвению, чуть не сбил меня с ног и чуть не зашиб палкой Маяковский. Он только что сошел с лестницы и шагал напролом, громыхая описанными во многих мемуарах тяжелыми башмаками, и свирепо размахивал палкой.
Я успел отскочить в сторону. Поэт оглядел юнца, спросил: «Стихи несете? Так вам и надо». И, не оглядываясь, вышел на проспект.
Я никогда до того не видел Маяковского, но узнал его тотчас же.
За публичными выступлениями Маяковского следили не только почитатели его таланта, но и желчные недоброхоты.
Преследовали то каверзными вопросами, то едкими записками, а то и просто свистом.
Ухитрялись даже, не жалея средств, мотаться за ним из города в город.
Рассказываю Охлопкову…
Старинный зал Академической капеллы в Ленинграде, на Мойке.
В креслах первого ряда — одна из «теней» Маяковского, прописанная на этот раз в Ленинграде. Тоже — не пропускает ни одного из его вечеров.
Профиль Мефистофеля и сардоническая улыбка, на груди иронически скрещенные руки. «Тень» необычайно походит на фигурки Мефистофеля, встречавшиеся на письменных столах практиковавших в годы нэпа частным образом зубных врачей…
Маяковский читает, быть может впервые, публично свою поэму «Хорошо!». Читает, не спуская холодных глаз со своей ленинградской «тени» — ага, она тут как тут, стало быть, все в порядке.
И вдруг — запинается и, глядя на «тень», в той же тональности, в какой читал поэму, спрашивает публику:
— Слушайте, когда вы, наконец, уберете это ленинградское позорище?
И в той же тональности, без паузы, не ожидая ответа, продолжает:
Мефистофель, не вынеся спокойно заданного аудитории вопроса, пригибаясь, пробирается к выходу…
Другая «тень» Маяковского, тоже — ленинградская, на его вечере в ленинградском Доме печати, на Фонтанке.
Записка, одна из многих. Маяковский читает ее про себя и тут же, немедля, обнародывает. Она — в стихах. «Ты скажи мне, гадина, сколько тебе дадено?»
Поэт молча снимает пиджак, аккуратно вешает его на спинку стула, так же молча закатывает рукава белоснежной рубашки, выходит к краю авансцены, вглядывается, произносит неторопливо:
— Ну, где ты там, подойди ближе, я тебе сейчас скажу.
Пауза. Никто не выходит. Тишина. И за нею — овация поэту.
Это было на моих глазах. К моему и общему восторгу.
И — к восторгу Охлопкова.
Говорит:
— Вот бы все это — да в пьесу о Маяковском.
Хорошо бы…
Охлопков не раз цитировал роллановского Кола Брюньона:
«В каждом из нас сидят двадцать разных людей: и хохотун, и плакса, и такой, как пень, которому все равно, что ночь, что день, волк, и овца, и собака, потихоня и забияка; но один из двадцати сильнее всех и, присваивая себе одному право говорить, остальным девятнадцати затыкает рот».
«Забияка»…
Семнадцати лет от роду, попав из далекого Иркутска в московскую театральную Мекку, смотрел генеральную в одном из маститых московских театров. Не понравилось. В зале вспыхнул свет. Вскочил на кресло. Крикнул — по-сибирски зычно: «Товарищи зрители, кому охота увидеть, как надо играть эту пьесу, за мной, в фойе, я покажу!»
За ним двинулась добрая половина зала.
И — показал.
И пришел потом на премьеру этой пьесы. Но его не впустили.
«Потихоня»…
Был уговор — читаю ему, первому, новую пьесу. «Дошла» — отдаю ему. Нет — не обижаюсь, и пьеса уходит в другой театр.
Репетирует одну из моих пьес — вроде бы «дошла».
Я в отъезде, прошу жену заглянуть на репетицию.
— На минуточку, — сказал, увидев ее.
Вышли в фойе.
— Послушай, твой сошел с ума. Что это он такое дописал? Репетирую и не могу опомниться.
— Ничего не дописано. Так было всегда.
— И в первом чтении?
— Было.
— И на читке перед труппой?
— Было.
— Я не могу это репетировать. Это нельзя.
— Но в третьем акте…
— До третьего акта еще надо дожить!
И, мрачный, ушел репетировать.
Он «дожил» до третьего акта, оставив мой текст неприкосновенным.
И ничего не случилось…
У театра, как и у любого художника, вероятно, как и у каждого человека, есть время взлетов, но и время падений.
Время поиска, столь же мучительного, сколь и рискованного.
Время находок, но и время потерь.
Нет во всем этом ни цикличности, ни закономерности.
Впрочем, одна закономерность есть: само время.
Оно идет с неумолимостью — трагической, но и великолепной.
Здание красного кирпича на улице Герцена знало разные времена.
