В московских «Зрелищах» — я писал об этом в первой части книги — было забавной неожиданностью для меня наткнуться на вклейку — приложение с программами московских театров. Репертуар Театра имени Мейерхольда. Сотое представление «Земли дыбом» 23 декабря 1923 года.
И в конце колонки — перечисление безымянных персонажей.
Первый солдат — Лев Свердлин.
Второй солдат — Николай Охлопков.
С той юношеской поры революции и была незыблемой дружба ее двух художников, освященная нетлеющим огнем высокого творческого напряжения, азарта и счастья совместных художественных открытий.
Я познакомился с Львом Наумовичем впервые в доме Охлопковых, когда и тот и другой как личности были для меня еще закрытой книгой, и тогда, помнится, поразила меня мужская нежность, с какой Лев Наумович произносил имя «Коля», а Николай Павлович имя «Лева». Нет, Левой он называл Свердлина крайне редко, больше — Левушка, иногда шепотом, и тогда это «Левушка» звучало почти зловеще.
Кроме общего дела их сближала детскость.
Имя Свердлина притягивало меня с давней поры, я услышал его впервые от Юрия Павловича Германа — он только что вернулся из Москвы, с репетиций своего «Вступления» в Театре имени Мейерхольда.
Он буквально бредил Свердлиным, буквально дрожал от волнения, рассказывая про сцену «Горький миндаль».
Как известно, цианистый калий пахнет горьким миндалем.
Гуго Нунбах, персонаж германовской пьесы, столь же реальный, сколь и символический.
Германия после первой мировой войны. Черная фашистская ночь приближается…
Одареннейший немецкий архитектор, потерявший работу в послевоенной Германии, а с нею и смысл жизни, да и самого себя, опустился. Жить было не на что, стал торговать в берлинских подворотнях порнографическими открытками — не все ли равно…
Бывший «первый солдат» из «Земли дыбом» — Гуго Нунбах.
Горький миндаль. Эпизод, где Нунбах, отчаявшийся, изверившийся, решает расстаться с жизнью. Сейчас он примет яд.
Много лет спустя Юрий Герман опишет в своих воспоминаниях о Мейерхольде, почему не выходил этот эпизод и почему на репетиции станет ясно, что Свердлину нечего играть.
И тогда — «начался Мейерхольд».
Он заново поставил сцену.
Рабочие выкатили рояль.
Три свечи горели на маленьком столике возле кресла, и две свечи вставили в подсвечники на рояле. А кресло закрыли серебряной парчой.
«Так была создана, — пишет Герман, — простая, лаконичная и чудовищно безжалостная формула смерти.
— Вы можете тут умереть, Лева? — спросил Мейерхольд со сцены в темноту зала.
— Да! — сдавленным голосом крикнул Свердлин. — Да, спасибо, Всеволод Эмильевич.
— Начали! — приказал Мейерхольд.
Кельберг — Мичурин сел за рояль. Звуки «Лунной сонаты» поплыли со сцены. Лев Наумович Свердлин пошел к сверкающему парчой креслу.
— Это гроб, Лева, — предостерегающе крикнул Мейерхольд».
Рождалась одна из самых знаменитых сцен мирового театра — самоубийство Гуго Нунбаха.
Свердлин во «Вступлении» вызвал сенсацию. О нем писали искусствоведы у нас и за рубежом. И хоть в центре пьесы была судьба профессора Кельберга — на первое место выступила игра бывшего «первого солдата» из «Земли дыбом»…
В вечер нашего знакомства у Охлопковых я увидел детское восхищение, почти восторг, с каким бывший «второй солдат» следил за выражением будто бы неподвижного лица «первого солдата», — Лев Наумович показывал сцену, в которой некий деятель из Японии изъясняется долго и пространно, а потом переводчик говорит: «Господин N сказал: «Спасибо». И все.
Это было действительно невероятно смешно, и в охлопковском кабинете стоял безудержный хохот.
Но в глазах Охлопкова я прочел еще и — восхищение искусством.
Охлопков восхищался актерским искусством Свердлина, как Свердлин — режиссерским Охлопкова.
Не только режиссерским.
Не раз был я свидетелем тому, как Охлопков на репетициях молодо взбегал на сцену, становился подле Свердлина, преображался — и показывал.
Это всегда было неожиданно. Всегда искрилось, всегда поражало.
И однажды, после такого очередного показа-праздника, на глазах Свердлина выступили слезы. Ничего не сказав, в полной безнадежности махнув рукой, ушел за кулисы.
— Левушка, где ты? Левушка! — обеспокоенно кричал Охлопков, но Свердлин не возвращался. — Левушка, продолжаем! — взывал Охлопков.
Свердлина не было.
Свердлин обиделся. И тихонько всхлипывал за кулисами.
