– Да так, – Рябцев ловко разливал коньяк по рюмкам, в то время как Нина Андреевна щедро накладывала гостю салат. – Покопался в архивах, в наш краеведческий музей заглянул … А о чем нам, историкам, писать, как не о прошлом? В общем, ничего особенного, – заключил Рябцев, придирчиво оглядывая стол. – Но повозиться над статьей пришлось, не скрою.
– За статью сам Бог велит пару капель принять, – облегченно подхватил Гулькин. – Выходит, не зря я сегодня к вам в гости заглянул, словно как чувствовал.
– И как же твой новый роман называется? Или это пока секрет? – Профессор покосился на дверь, за которой скрылась супруга, и достал початую пачку "Винстона". – Подымим, пока моя благоверная отдыхает?
– Не откажусь. Только я больше к родным привык, – Гулькин покопался двумя пальцами в нагрудном кармане рубашки и выудил из него изрядно помятую сигарету местной табачной фабрики. Прикурил, задумчиво пыхнул раз-другой, стряхнул серую кучку в любезно подставленную пепельницу. – А роман я решил назвать просто: "Осмысление". Как думаешь, сгодится?
– А почему бы и нет? Хорошее название. И о чем же роман?
– Как – о чем? О войне, конечно. Или ты забыл, в каком мы городе живем? Да здесь же каждый камень героические годы помнит!
– Нынче о войне писать – святое дело. Нельзя о ней забывать, – раздумчиво заговорил Гулькин, ревниво косясь на книжный шкаф за спиной у Рябцева. – Лично я о войне крепкое памятство имею! У меня ведь, ты знаешь, дядя в этих местах воевал… в обозе, ездовым. Сколько раз, мне рассказывал, приходилось от немцев отстреливаться! А нынче что молодежь о войне знает? Да ничего. Вчера у внука про линию Маннергейма спросил, так он, знаешь, что говорит? "Мы эту линию, дед, по геометрии не проходили!"
– Ну что, теперь моей настоечки попробуем?
– А почему бы и нет? – отвечал размякший от коньяка хозяин. – Мне, правда, завтра в университет ехать – экзамены начинаются. Ну, да ничего, как-нибудь перетерпим, – и озорно подмигнул охочему до столований Гулькину.
