— Да поговаривали, что там, в лесу, немцы нашли припрятанное оружие. Чуть не целый склад…
— Ну а о Зубодере что толкуют?
— Никто из них не уцелел, — удрученно проговорил Хромой, скорбно опустив углы губ.
…Вечером я сидел в трактире «На уголке». Гостей обслуживал теперь новый трактирщик, здесь, как и раньше, собиралась вся округа. Хромой со своими партнерами резался в карты.
— А вот и пражанин, — приветствовали меня, когда я вошел в трактир. — Ему в Праге живется весело, что наша еда — хлеб да вода…
— Хорошо, где нас нет, — напомнил им я.
— Зато трактиры там на каждом углу, — не унимались они.
Пришел Ярослав. Он искренне обрадовался, по-дружески крепко пожал мне руку. Мы сели, выпили по кружке пива, но разговор как-то не клеился: у каждого была своя жизнь.
— Я слышал, тебе в наследство достался мотоцикл, — вдруг сказал Ярослав.
— Мне? Ты не шутишь?
Только теперь я вспомнил, как после ареста Хадимы к моей матери зашла та портниха, к которой он ездил, и сказала, что Хадима просил ее, если с ним что случится, передать мотоцикл мне: мол, у меня он будет в надежных руках.
— Откуда ты это знаешь? — спросил я у Ярослава.
— Да я как-то зашел к ней, сказал, хочу, мол, купить мотоцикл, — признался Ярослав. — А она ни в какую и слышать ничего не хочет, говорит, мотоцикл твой: Хадима просил ее перед смертью отдать его тебе…
— Перед смертью?
— Она сказала, что немцы его казнили.
И я вспомнил Хадиму, его горькую и гордую улыбку, услышал его глухой голос: «Все равно рано или поздно они меня схватят».
Мне представилась сцена на фабричном дворе, когда его уводили и когда он вдруг остановился на границе света и тени…
— Я попрошу, чтобы она отдала тебе этот мотоцикл, — сказал я Ярославу и был счастлив, увидев, как он обрадовался.
В воскресенье я проснулся поздно. Мать куда-то ушла, вероятно за провизией. На столе стоял завтрак, на плите — еще горячий кофе.
Небо был закрыто тучами, моросил частый дождик. Я подыскал в прихожей старый дождевик и пошел по мокрой проселочной дороге к стекольному заводу.
В поле, несмотря на дождь, я почувствовал себя хорошо: по моему лицу бежали капли дождя, но я не обращал на них внимания — я глубоко вдыхал чистый, влажный воздух, напоенный ароматом скошенных лугов и зреющих хлебов.
Вскоре передо мной возникли мрачные развалины стекольного завода. Невыносимая грусть сдавила мне сердце, слезы навернулись на глаза.
Забор обвалился, калитки не было, стены почернели, только пострадавшие от пожара деревья за четыре года заметно разрослись, они тянули свои зеленые ветви, словно бы пытаясь прикрыть угрюмые руины.
Я вышел со двора, приблизился к дому и в нерешительности остановился. Из обгоревших деревянных столов и скамеек были выломаны доски — видно, ими уже никто не пользовался.
Медленно брел я по сырому песку, усыпанному сосновыми иголками, хотел было заглянуть и внутрь дома, как вдруг сверху раздался неприветливый голос:
— Что вам здесь надо?
Подняв голову, я увидел двоих мужчин в синих рубашках. Они делали обрешетку новой крыши.
— Да вот зашел посмотреть, — ответил я в растерянности. — Когда-то здесь был трактир….
— Это когда еще было, — сказал один из них. — Теперь мы здесь хозяева.
— Идите своей дорогой, — забеспокоился другой. — Не то не ровен час вам что-нибудь свалится на голову.
Я вышел на тропинку и направился к лесу. За моей спиной раздался перестук молотков, сопровождавший меня все время, пока я бродил по мокрому лесу.
Я не мог не спуститься с насыпи к месту, бывшему свидетелем нашей с Виолой любви. Дикое, заброшенное, почти неприступное, оно заросло со всех сторон буйной бирючиной.
И трава там была высокая, густая, необыкновенно сочная, какая растет только вблизи воды или кладбища…
А вода, как всегда, выбрасывалась могучими толчками из водостока.
На следующий день я пошел в Национальный комитет. Там толпился народ. В отдел, где принимались заявления от желающих получить характеристики, стояла длинная очередь, так что мне не осталось ничего другого, как стать в нее.
Очередь шла быстро, и я не успел оглянуться, как оказался перед барьером, за которым сотрудница отдела прочитывала заполненные подателями бланки и при необходимости просила дополнить их нужными сведениями. Когда она машинально сказала «Следующий!» и подняла на меня глаза, я на мгновение онемел. Мне показалось, что все это происходит во сне: коротко подстриженная женщина за барьером была не кто иная, как Эмча. Эмча со стекольного завода!
И она тотчас узнала меня.
— Значит, это вы? — сказала она. — Я уже справлялась о вас. Мне сказали, что вы живете в Праге…
— Вы живы? — уставился я на нее.
— Как видите, — ответила она.
— А Виола? — спросил я с надеждой.
— Вендулка? — удивилась она и, помолчав, тихо и горько произнесла: — Никто из наших не уцелел.
Она перевела взгляд на мой бланк и быстро пробежала его глазами.
— Все в порядке, — коротко сказала она.
— Не могли бы мы с вами встретиться и поговорить? — спросил я, когда следующий уже занял мое место.
— Конечно, — ответила она. — Лучше всего в обеденный перерыв… перед входом в наше здание.
