Я не мог дождаться, когда часы на башне пробьют полдень. Бесцельно бродил я по улицам, останавливался перед витринами магазинов, заходил на рынок, смотрел на человеческий муравейник, но ничто меня не занимало.
В моей памяти оживал во всех подробностях тот солнечный летний день во время оккупации. Я снова видел немецкие военные машины, ползущие по полю к лесу, слышал короткие хлопки выстрелов, видел охваченную пламенем крышу стекольного завода, почерневшие от пожара стены, обломанные деревья, стаи испуганных птиц в голубом небе…
Я долго переминался с ноги на ногу, поджидая Эмчу у входа. Наконец она пришла.
— Извините, но никак не получилось раньше, — сказала она.
— Расскажите, как это произошло, — торопил я ее.
Мы шли посередине площади, освещенные ярким полуденным солнцем, суетливые голуби путались у нас под ногами, мешая идти.
— В то утро меня не было дома, — объясняла она мне. — Накануне вечером я уехала в Бероун, ну а потом скрывалась до конца войны у добрых людей.
— Так что вы даже не знаете, что там было?
— Нет, не знаю. И, вероятно, никогда не узнаю, хотя и догадываюсь, что там случилось…
Мы дошли узкой улочкой до небольшого сквера и заметили свободную скамеечку в тени каштана.
— Сядем, — предложила она. — Так нам удобнее будет поговорить.
— О чем же вы догадываетесь?
— Люди мне рассказывали, как фашисты окружили стекольный завод и обстреляли его со всех сторон…
— Я видел это собственными глазами. Я побежал на помощь вашим, но опоздал…
— Наши защищались, пока их всех не перестреляли. Временами я упрекаю себя, что меня тогда с ними не было.
— Они убили бы и вас, — сказал я.
— Но там я потеряла сына… и самых близких мне людей.
— У вас был жених, — вспомнил вдруг я.
— Теперь это мой муж, — сказала она и грустно улыбнулась.
Я смотрел на ее исхудавшее лицо, на котором ласково светились большие светло-голубые глаза.
— Вы ничуть не изменились, — спохватившись, вежливо сказал я. — Вы точь-в-точь такая же, как прежде.
— Правда? А у меня такое чувство, что я постарела на несколько десятков лет. Пережитое не проходит бесследно.
В профиль Эмча удивительно походила на Виолу: такой же прямой гордый лоб, ровный нос и полные, пожалуй даже слишком полные, губы.
— А о Виоле, о том, что с ней стало, вы не знаете ничего? — упрямо повторял я мучивший меня вопрос.
— Как бы я хотела что-нибудь о ней знать! Я уверена, что Вендулка помогала отцу. У нас на чердаке стоял пулемет. Они наверняка стреляли вместе.
Я представил себе, как Виола вместе с Зубодером до последнего дыхания защищает свой дом…
— А как вы? Все еще не женились? — перевела она разговор, когда я проводил ее в Национальный комитет.
Я покачал головой.
— Ничего, вы еще найдете ту, настоящую… — грустно заметила она.
— Настоящая была Виола, — перебил я ее. — Не могу ее забыть…
Перед зданием Национального комитета мы с Эмчей наспех попрощались. Она крепко пожала мне руку и пожелала счастья.
Жизнь вокруг нас шла своим чередом.
Я бы узнал, чем держится
без клея
Живая повесть
на обрывках дней.
BALADA O SMUTNÉM BOXEROVI
Praha, 1981
Перевод
Редактор
© Josef Kadlec, 1981
Далеко не всем, кто мечтает пережить нечто необычное, судьба предоставляет такую возможность. К Людвику она была благосклонна: его будущее, как это порой бывает, предопределило счастливое стечение обстоятельств, случай, на который он в глубине души давно уповал.
Тот день запечатлелся в его памяти озаренным ярким светом и неизъяснимой радостью, почти нереальным, словно все происходило под увеличительным стеклом или в ослепительном сиянии театральных прожекторов.
Его спокойная, размеренная жизнь — как, собственно говоря, и у большинства жителей любого провинциального городка — неожиданно изменилась, и он оказался на новой, доселе неизвестной дороге, о которой никто не мог сказать, куда она ведет.
До последней минуты не было ясно, попадет ли он в список переведенных на работу в Прагу, причем на неопределенное время. Сколько там они пробудут, зависело от особых обстоятельств, предугадать которые тогда, в первые месяцы протектората, не представлялось возможным.
Вначале имя Людвика не значилось ни в каких списках, он не попал в число избранников, с которыми уже побеседовали в отделе кадров об условиях поездки. Это были в основном люди неженатые, независимые ни от чего и ни от кого, но если среди кандидатов оказывались семейные, то предприятие не скупилось, предоставляя им на все время работы в Праге довольно высокую прибавку к зарплате.
За несколько дней до отъезда коллега Людвика, его сверстник и приятель, отказался ехать, так как собирался жениться и, конечно, не мог сразу после свадьбы оставить молодую жену, которая к тому же ждала ребенка. Кроме того, у него обнаружилась болезнь желудка — он это подтвердил медицинскими справками, — и питаться ему было необходимо не в столовых, а дома.
