На другой день к вечеру мать надела своё лучшее платье, завернула альбом и, сказав, что цветы купит по дороге, ушла.
Потянулись томительные часы ожидания. Ирина вставала, подходила к окну, снова садилась, не находила себе места. Уже совсем стемнело, а матери всё не было. Отец захотел чаю. Ирина поставила самовар, накрыла на стол. Чай был уже готов, когда мать, наконец, вернулась.
Альбома у неё не было. У Ирины сильно забилось сердце. Она смотрела на мать, стараясь по лицу отгадать, какой ответ она принесла. Но лицо матери было усталым и только.
— Налей-ка чаю, Ирина. Пешком шла, ноги разломило.
— Ну что? — брезгливо спросил отец. — Умиротворила?
— Я думала, она меня в шею выгонит, — ответила мать. — Не сразу и вошла. Не верила этой-то, вчерашней. Оказывается, ничего. Сначала было наморщилась, а после, как увидела у меня цветы, — подобрела. Тут я и альбом ей сунула. Понравился. На столик круглый положила. Благодарит. Чаем меня угощала. Всё расспрашивала. Любезная такая. «Только, говорит, пусть это между нами будет, что вы сделали мне маленький подарок». Хорош «маленький» — пятнадцать рубличков! «Я, говорит, принимаю его из расположения к вам, а дочь ваша уже зачислена. Пусть завтра и приходит». Я подумала, что зря мы с подарком поторопились, может быть, её уже приняли, а я, дура, ещё торт пообещала ей к рождеству состряпать… — пожалела мать и повернулась к Ирине:
— Ты чего это надулась? Нет, чтобы хоть спасибо сказать… То чуть не в ногах валялась, учиться просилась, а когда устроили, так она… Вечно с фокусами! Нет уж, матушка, брось. Мы последние копейки пожертвовали… Будешь плохо учиться — вырву косы.
— Я буду учиться, мамочка.
— То-то! Иди, разведи утюг, форму выглади. Завтра ведь учиться… И так на полмесяца опоздала. Догонишь или ещё репетитора прикажешь нанимать?
— Догоню. У меня книги есть.
— Ну, смотри, — смягчилась мать.
Ирина подошла к отцу и поцеловала его тёмную жилистую руку, лежавшую на столе.
— Раскисла? — не глядя на Ирину и отодвигая руку, спросил он. — Эх ты… гусёнок!
Ирина улыбнулась сквозь слёзы и подошла к матери:
— Мамочка, я раньше буду вставать и самовар ставить… И когда из гимназии приду — тоже помогать буду.
— Ладно уж, ладно! Учись.
Желание Ирины исполнилось. Она будет учиться! Но почему-то, когда мать сказала, что Ирина зачислена, — она даже не обрадовалась. Мысли о чиновнице, об альбоме, о цветах — вызывали чувство неловкости, неясного отвращения и смутной жалости к матери.
«Лучше бы уж и не учиться…»
Отец вставал рано, сам ставил себе самовар, один пил чай и в шесть часов уходил на завод.
В это утро ставить самовар не пришлось. Когда отец вышел на кухню умываться, Ирина уже накрывала на стол.
Отец понимающе усмехнулся:
— Не терпится?
— Я, папочка, теперь каждое утро буду ставить самовар.
— Ну и ерунда! Тебе нужно заниматься и отдыхать. Твоё дело молодое…
Ирина ничего не сказала, но мысленно решила обязательно вставать и готовить отцу завтрак.
Чай пили молча. Потом отец вынул из кармана вытертый кожаный кошелёк, порылся в нём и достал серебряный рубль.
— Возьми. Может, тетради нужны или завтракать в гимназии захочешь. Ну, ну, без нежностей! — нахмурился он, заметив движение Ирины. — Матери не говори. Крик поднимет, — добавил он и ушёл.
Когда встала мать, Ирина была совсем готова.
— Форма-то уж худенькая. Ну, какая есть! Новую бы сшили, если бы не альбом лихорадке этой, — сказала мать. — Обошла меня чиновница…
— Ничего, мамочка, я все дырки заштопала. Я, мамочка, пойду!
— Иди. Постой-ка! На вот…
Она сунула Ирине гривенник.
— Смотри, не трать зря. Отец вон как горб-то гнёт, а на тебя сколько надо…
— Да мне не нужно!
— Бери, раз дают! — прикрикнула мать. — Ну, иди. Учись хорошенько.
Чем ближе подходила Ирина к гимназии, тем тревожнее билось у неё сердце. Как-то к ней отнесутся девочки?..
Новеньких обычно принимали насторожённо, разглядывали их с обидным вниманием, иногда осыпали насмешками. Конечно, всё это быстро проходило. Два-три дня, и новенькая становилась своей. Но в первый день…
Ирина замедлила шаги. Она решила придти к самому звонку на молитву. Во время уроков на неё не будут особенно обращать внимание, только в перемены… А завтра её присутствие сделается уже обычным.
Около гимназии она подождала, пока подошли какие-то девочки, и вместе с ними вошла в здание. Следом за ними пошла в раздевалку, потом спросила уже знакомого старичка-швейцара, где ей найти четвёртый класс. Швейцар сказал.
Ирина поднялась по лестнице на второй этаж. Около дверей класса остановилась, не решаясь войти.
Прозвучал звонок.
— На молитву!
Дверь распахнулась. С шумом выбежали девочки. Ирина прижалась к стене. Подскочила толстенькая девочка с торчащей косичкой и спросила:
— Новенькая?
— Да! — ответила Ирина, с удивлением глядя на девочку. У девочки были разные глаза. Один — жёлтый, светлый, другой — тёмнокарий.
Разноглазая девочка повернулась на одной ножке и закричала:
— Ага! Что я говорила? Я сказала, что сегодня у нас будет новенькая, вот и есть новенькая! Я знала!
