Наконец, как-то утром она велела Ирине надеть форму и достать из комода гимназические документы.
Ирина собралась в одну минуту, и вскоре они с матерью входили в полутёмный, прохладный вестибюль гимназии.
Старичок-швейцар указал им канцелярию. С трепетом перешагнула Ирина порог вслед за матерью и очутилась в большой светлой комнате, заставленной шкафами, из-за которых торчали свёрнутые в трубки карты. На подоконнике стоял большой облупившийся глобус. В комнате было несколько столов. За одним из них сидела женщина в синем платье, с синим бархатным воротничком и манжетами. На груди у неё висели золотые часики. Женщина что-то писала.
Услышав, что в комнату вошли, она подняла голову. Ирина увидела сморщенное лицо без подбородка с круглыми серыми глазами и крючковатый нос. Женщина вскинула глаза и неприветливо спросила:
— Что угодно?
Мать подошла к столу и развязала чистый носовой платок, в котором были документы.
— Дочку вот… училась уже. Уехали мы… перевести хочу.
При слове «хочу» женщина пожала плечами.
— Вряд ли это удастся. Вакансий очень мало, а…
Она не договорила. В дверь вошла высокая, тонкая, очень бледная дама в закрытом тёмном платье с высоким воротником, отделанным белым газом. Пушистые, совершенно белые волосы были собраны в простую строгую причёску. Лёгкой походкой, так что казалось, она не идёт, а плывёт, дама подошла к столу. Это была начальница гимназии — Ольга Генриховна фон-Войт. Женщина за столом быстро поднялась и почтительно поклонилась.
— Здравствуйте, Лидия Георгиевна! — проговорила тихим голосом начальница. — Много заявлений сегодня?
— Четыре, Ольга Генриховна! — ответила женщина. — И ещё… вот!
Она небрежно кивнула головой в сторону Ирины. Бледное лицо начальницы медленно повернулось, глаза равнодушно скользнули по красному, потному лицу матери, на мгновение остановились на Ирине. Та неловко присела. Начальница задала несколько вопросов матери и, слегка приподняв узкие, точно нарисованные, брови, снова повернулась к Лидии Георгиевне.
— Es hat keinen Sinn, — сказала она по-немецки. — Heute werden wir sie aufnehmen, und morgen Soll sie ein Gesuch einreichen, das man sie von der Bezahlung befreie. Fertigen sie Sie ab!..[2]
Она сделала движение, чтобы уйти, но тут мать Ирины вдруг рванулась вперёд и закричала:
— А-а! Смысла нет? Отделаться хотите? Сидите тут — богатеньких да чистеньких выбираете?..
И, всё более раздражаясь, выкрикивала:
— Вы думаете — я без шляпы так и дура-дурой? Не-ет! Не на таковскую напали. По-немецки не только вы, важные барыни, говорить умеете! Сумею и я…
Испуганная, ничего не понявшая Ирина потянула было мать за платье, но та, отмахнувшись от неё, начала кланяться:
— Ауфвидерзейн, фрау! По-немецки я и с начальником края поговорить могу. Не беспокойтесь — так не оставлю! Пойдём, Ирина.
Рассерженная мать схватила с края стола платок с документами и, сильно шаркая больной ногой, быстро вышла из канцелярии.
— Мама, что она сказала? — спрашивала, чуть не плача, Ирина. — Что?
— Что ты, не учила немецкий? Неужели не поняла? На собак брехать вас учат в этих гимназиях проклятых. Я им покажу! Я доберусь до них! — не могла она успокоиться.
Они не дошли ещё до дверей, как за ними раздались торопливые шаги.
— Мадам, подождите!
Их догоняла Лидия Георгиевна. Любезно улыбаясь, она взяла мать под руку.
— Ещё что? — сердито сказала мать, замедляя шаги.
— Не волнуйтесь, мадам! Успокойтесь, пойдёмте, поговорим и… Вы не так поняли Ольгу Генриховну. Это — добрейшая и благороднейшая женщина. Мы можем уладить дело. Вернёмся!
Мать дала себя увести обратно в канцелярию. Лидия Георгиевна любезно придвинула стул. Начальницы в комнате уже не было.
— Ну вот, а теперь поговорим спокойно. Прежде всего забудем о том, что произошло. Это… недоразумение и… будет не совсем удобно и для вас, если… пойдут разговоры. Вакансий в гимназии, действительно, очень мало, но…
— Что вы заговариваете мне зубы? Берёте или нет мою дочь в гимназию? — грубо спросила мать.
— Ах, какая вы нервная! — кисло улыбнулась Лидия Георгиевна. — Вы принесли заявление? Дайте. И документы. Так. Я вижу, ваша дочь училась прекрасно. Это приятно. Так! — говорила она, просматривая табель Ирины и её свидетельство. — Ну вот, оставьте заявление и… зайдите через несколько дней. Кстати, откуда вы знаете немецкий язык?
Лицо матери приняло горделивое выражение.
— По-немецки хорошо умею… Еврейка я, крещёная только. Хоть и неблагородного воспитания, а людей видела, кое-чему научилась. Я ведь девушкой в прислугах жила, — простодушно сообщила она.
Ирина вспыхнула и закусила губы. «Не могла уж промолчать… обязательно надо выболтать», — со злостью подумала она.
— Так зайдите через несколько дней! — сухо сказала Лидия Георгиевна и поднялась. — Тогда посмотрим.
От её любезного тона не осталось и следа.
Всю дорогу до дома Ирина не проронила ни одного слова. Мать же не могла успокоиться:
— Мы ещё посмотрим! Ты чего нос повесила? Думаешь, так и будет? Не-ет! Меня задели, и я не отступлюсь, добьюсь своего!
