Потянулись мучительные дни. Федю выгнали из школы, не пускали даже на порог почтовой конторы. Во двор он выходил только тогда, когда надо было наколоть дров Марье Алексеевне.
Почтовые смеялись над Федей, показывали на него пальцами, не позволяли своим детям подходить к нему, разговаривать с ним. Дома поедом ели тётка и дядя.
Федя похудел, осунулся, сжался, весь ушёл в себя, всё время почти сидел на кухне за дверью.
«Что же теперь со мною будет?» — с тоской думал он.
Было стыдно, было жаль дядю. Федя с радостью сделал бы всё, чтобы только позабыли о том, что он натворил.
Не забывали. Его часто вызывали в полицию, допрашивали, делали дома обыск. Взяли несколько писем, которые писали ему соученики. Федя хорошо помнил, как пристав нашёл письма, развернул их и удивился:
— Это что такое? «Ей! сей! гей! Не робе, робей, робей, всех перебей, будет воробей!» А это? «Дазай мнезе тозовозе, чтозо яза позопрозошузу узу тезебезя, твозой друзуг… Тенолимтеливоза…» Эт-то что такое? Да ты в заговоре в каком, что ли, состоишь, сопляк? Это же шифрованные письма!
Что такое «шифрованные», Федя не понял, а что в «заговоре», так какой же заговор? «Сей, гей, не робей», — это всё для рифмы, а «дазай мнезе, тозовози» — просто «дай мне того, что я попрошу у тебя». А «Тенолимтеливоза» — Ломтев. Что тут непонятного?
Пристав отобрал письма и сказал, что они будут приобщены к делу. И опять Федю допрашивали, и Мишу Ломтева тоже, и ещё двух — Дерябина и Николаева, которым Федя тоже давал картинки.
Василий Васильевич каждый день бегал по разным присутственным местам, всё хлопотал, чтобы Федю не засудили. Приходя домой, ругался:
— Сколько я им денег просадил. Взятки берут, а ни лешака не делают. Придётся тебе, дураку, в остроге сидеть.
От страха у Феди сжималось сердце.
Долго тянулось Федино дело, чуть не два года.
Федя вспоминает с ужасом страшные дни суда. Сначала его присудили к домашнему исправлению, — чтобы дядя попросту его хорошенько выдрал. Но этот приговор отменили. Через несколько месяцев их, наконец, вызвали «на вычитку» решения. Поставили у дверей зала. На столе, покрытом красным сукном, блестел золотой шар зерцала с двуглавым орлом на верхушке. Вокруг стола сидели строгие, прямые чиновники в мундирах с высокими тугими воротниками. Секретарь, вытянувшись в струнку, гнусавым голосом читал длиннейшее решение палаты уголовного и гражданского суда.
«…почтальонский сын Фёдор Михайлов Решетников за вынос из почтовой конторы пост-пакетов с бумагами, учинённый им при совершеннолетии… подвергался лишению всех особенных лично и по происхождению присвоенных прав и преимуществ и ссылке на житьё в Сибирь…»
На всю жизнь врезались в память страшные слова, от которых сначала помертвели и Федя и дядя с тёткой.
Тётка вскрикнула дурным голосом, а дядя весь так и помучнел…
Судья, казалось, был доволен, что напугал их, а потом неохотно разъяснил, что Феде было всего тринадцать лет и что, следовательно, он не может считаться совершеннолетним, а посему и заменяется ему ссылка в Сибирь ссылкой в Соликамский монастырь на три месяца.
Тогда тётка расплакалась от радости, а дядя, вытянув руки по швам, выпрямившись, повторял:
— Покорно благодарю за милость, ваше высокоблагородие! Покорно благодарю…
— Должен дать форменную подписку, что доволен судом, — строго сказал секретарь. Федя написал, что доволен.
И вот он поехал в ссылку.
Лошадь бежала неторопливой рысью. Всё так же поскрипывали полозья. По обеим сторонам дороги тёмной стеной поднимался лес. Из Дедюхина выехали засветло, а дороге конца не видать. Хорошо, хоть ветер утих.
Больше двухсот вёрст проехали от Перми. С непривычки Федю тошнило. Сильно мёрзли ноги.
Скорее бы уж доехать.
Лес кончился, потянулись поля. Город близко!.. Нет, опять лес, ещё гуще, ещё черней. Дорога пошла в гору.
— Ну, вот и Соликамск, — сказал ямщик.
— Где?
Федя ничего не мог различить. Вскоре выехали на открытое место. Ветер донёс собачий лай. Справа зачернела небольшая роща.
Неожиданно выросли избушки. Вдали показались строения и высокие колокольни. Над крышами белыми колеблющимися столбами поднимался дым.
Соликамск лежал в низине, окружённый со всех сторон лесами.
Сани свернули на площадь. Здесь были базарные ряды. На пригорке белели церкви.
Ямщик остановился у каменного одноэтажного здания. Это был Соликамский почтамт.
Ворота отворились, и сани въехали на широкий двор с деревянным навесом.
С трудом разминая онемевшее от долгого сиденья тело, Федя пошёл в сени. Остановился, отыскивая в потёмках дверную скобу.
— Тебе кого? — спросила пожилая женщина в платке. Она стояла у жарко топившейся печи.
— Мне бы дядю… Алалыкина, — ответил Федя.
Женщина подошла к двери, приоткрыла её и крикнула:
— Катерина Алексеевна! племянник приехал!
