— Да что ты, ребёнок? Что говоришь-то? — испугалась бабушка и замахала сморщенной рукой. — Да креста на них нет — в монастырь! Это Марья всё, верно? Тоже разбогатела да куска пожалела?
— Нет, бабушка, не она. Это — суд.
От испуга бабушка привалилась к стенке и смотрела на внука своими тусклыми глазами.
— За что же, ребёнок?
И Федя рассказал бабушке всё, что с ним случилось.
Соликамский Вознесенский монастырь стоял на берегу Усолки. Он был обнесён высокой белой стеной. По углам возвышались круглые башенки с остроконечными крышами.
Федя смотрел на эти башенки, на стену, и ему хотелось плакать.
У ворот на маленькой скамеечке сидел желтолицый монах в потёртой рясе.
— Ты кого тут разглядываешь? — подозрительно смотря на Федю, спросил он.
— Мне отца-настоятеля… к нему я.
— Эва закинул! А на что тебе настоятель? Ты что за птица?
— У меня письмо, — ответил Федя, начиная раздражаться.
— Да от кого письмо-то, голова? — допытывался монах.
— От губернатора, — зло сказал Федя. Ему надоели приставания желтолицего.
Монах недоверчиво посмотрел на Федю.
— То ли врешь, то ли правду говоришь, — медленно произнёс он. — Ну, погоди, к отцу Леониду схожу. Настоятель-то немощен и слаб, а всё отец Леонид справляет. Да вон он сам!
Из церкви выходил высокий монах в меховой рясе. Он шёл с низко опущенной головой. Желтолицый сложил ковшичком ладони и подошёл под благословение.
— Вот парень, отец Леонид, к настоятелю просится, говорит, письмо у него… от губернатора, — почтительно доложил монах.
Отец Леонид поднял голову, и Федя увидел мертвенно-бледное лицо, чёрную бороду и чёрные же, глубоко запавшие глаза. Он окинул Федю испытующим взглядом.
— Решетников? — спросил он.
— Да.
— Решение получено. Идём.
Они прошли в деревянный корпус. В келье, служившей канцелярией, отец Леонид сел за стол и начал разбирать бумаги. Вошло несколько монахов. Федя стоял в сторонке и под их любопытными взглядами чувствовал себя неловко.
Отец Леонид нашёл нужную бумагу и, взяв чистый лист, неторопливо начал писать, вполголоса перечитывая написанное:
«…Соликамского монастыря… старшей братии рапорт… Вследствие указа из пермской духовной консистории… так… от 15 декабря за № 11353, последовало о назначении в Соликамский монастырь… почтальонского сына Фёдора Решетникова… Решетникова, который явился в монастырь… 23 декабря 1856 года. О чём оной духовной консистории… сим почтеннейше доносим».
— Так. Теперь сие донесение следует подписать и отправить, — говорил отец Леонид как бы про себя. Потом, повернувшись к Феде, добавил строго:
— На сей день поступишь в распоряжение отца-эконома. От него урок получишь. Он сейчас в трапезной. Иди.
Со стеснённым сердцем отправился Федя искать трапезную. Это была большая комната, уставленная двумя рядами длинных столов. За одним из них сидел толстый, с подслеповатыми глазами старик. Поминутно мусоля во рту палец, он перебирал какие-то бумажки. Молодой парень в подряснике, должно быть послушник, подметал пол.
— Вы отец-эконом?
— А ты что за деревенщина? — важно ответил старик. — Почему под благословение не подходишь! Ну, я эконом, а дале что?
Эконом Феде не понравился. Но делать было нечего. Он объяснил, зачем пришёл. Эконом послал рубить дрова.
— Иоанн, покажи ему!
Молодой послушник, не выпуская веника, подошёл к Феде. Федя угрюмо взглянул в рябое лицо и плутоватые карие глаза. Послушник подмигнул.
— По обету пришёл? — спросил он, когда они вышли из трапезной.
— Отвяжись, — проворчал Федя.
— Ишь ты, какой! — весело удивился послушник, — Ну, ничего, у нас обломаешься. Не таких видывали…
Они подошли к длинным рядам поленниц, тянувшихся вдоль монастырской стены. Мужик в рваном домотканном зипуне, гикая, колол толстые берёзовые поленья.
— Вот тебе поленница. Коли́ во славу божию до самой вечерни, — злорадно сказал послушник и бойко пошёл назад.
Колоть дрова было привычным делом.
Федя взял топор и усердно принялся за работу.
— Да ты не надсажайся, парень, — сказал мужик. — День-от велик, намахаешься.
Федя поглядел на него и испугался.
Густая рыжая борода начиналась у мужика чуть не под глазами. Лохматые брови придавали ему грозный вид. Но глаза были голубые, добродушные. «Вот чучело!» — подумал Федя, разглядывая диковинного мужика.
— Здешний? — спрашивал мужик.
— Нет, из Перми.
— Баской город. Бывал там. Меня сам владыко в сан посвящал, — хвастливо сказал мужик. — Больно смешно было.
— В са-ан? — спросил Федя, недоумевая, какой это мог быть сан у монастырского дроворуба.
— Да ведь я, поди-ка, поп!
Из дальнейшего разговора Федя узнал, что мужик, действительно, был попом из Ошиба, что зовут его Николой, в монастырь его послали на послушание, а за какую провинность — он и сам не понимал.
