Послышались шаги. В кухню вошла высокая дородная женщина. На её моложавом румяном лице выражалось недоумение и досада.
— Какой ещё племянник?
За ней шёл дядя, Пётр Алексеевич, в расстёгнутом сюртуке, похожий лицом и фигурой на тётку Марью Алексеевну.
— Батюшки! Да это Федька! — удивился он. — Ты зачем? Разве не пожилось у дядюшки?
— Нет, — пробормотал Федя и смутился. — Меня сюда отправили… в монастырь. Вот письмо от папеньки.
Дядя достал очки, замотал распустившуюся нитку на дужке, неторопливо разорвал конверт и принялся читать.
Лицо его становилось всё сердитей.
Кончив чтение, он отложил письмо и из-под очков неодобрительно посмотрел на племянника.
— Говори, что дёшево отделался. За такие дела, брат, знаешь… — наставительно произнёс он и обратился к жене: — мать, Василий Васильевич пишет, чтобы Федя у нас пожил. Как?
Тётка пробормотала что-то невнятное. Федя понял: она не очень обрадовалась ему.
— Ещё что отец-настоятель скажет, — рассуждал дядя. — Завтра тебе, Фёдор, надлежит явиться к нему.
На столе между тем появились щи, но Феде есть не хотелось.
— Ну, не хочешь, так ложись на печь, — предложила тётка и ушла в комнаты.
Опираясь на палку, в кухню вошла маленькая, сгорбленная старуха с тусклыми, слезящимися глазами. Она шла мелкими, частыми шажками, постукивая в такт шагам палкой.
— Кто это приехал? — спросила она. — Ровно бы Феденькин голос-то…
Федя бросился к ней.
— Бабушка!
Он обнял её, прижался к её высохшей костлявой груди и неожиданно расплакался.
— Ну, ну, внучек, Феденька, ребёнок мой…
Бабушка гладила тоненькой тёмной рукой Федины рыжеватые вихры. А Федя плакал. В этих слезах было всё: и радость встречи с бабушкой, которая одна любила его по-настоящему, и страх перед неприветливой тёткой и монастырём.
— Пойдём, ребёнок, ноженьки не держат, головушку обносит… — ласково говорила бабушка. — Пойдём.
Бабушка повела Федю в маленькую клетушку рядом с кухней. В клетушке — без окна — стояли кровать и бабушкин зелёный сундучок. Федя помнил его ещё, когда Алалыкины жили в Перми. Сколько раз он сидел на этом сундучке и, затаив дыхание, слушал бабушкины сказки. А сказки всё были страшные, и Феде становилось жутко. Он крепко прижимался к бабушке, старался не отрывать глаз от её доброго, спокойного лица. Было боязно посмотреть в сторону — вдруг что привидится…
— …а вихорь-от как закружит, как заметёт, ребёнок мой, только крышка у гроба состукала. Кружился-кружился гроб во чистом полюшке да как падёт, а из него… Да ты что ровно с лица счернел? Ах я, старая, ум-от у меня… Знать-то, испужала ребёнка…
И бабушка торопливо крестила Федю.
— От порчи лихой, от болести злой… — шептала она.
Много сказок знала бабушка, а ещё больше знала она всяких песен. Федя очень любил, когда бабушка пела. Прибежит, бывало, сядет на этот сундучок, смотрит, как проворно мелькают спицы в ее руках, и просит:
— Бабушка, спой песню!
— А ты учился ли сегодня?
— Я не хочу, бабушка, учиться!
— Учись ты, ребёнок, учись!
— Не хочу!
— В солдаты захотел, что ли? Ум-от у тебя есть ли? Учись, большой вырастешь — спасибо скажешь. А то Василий-то Васильевич осердится, бить станет. И Марья тоже.
— Зачем они, бабушка, бьют меня?
— Бедная ты сирота! А ты терпи. Коли они забранятся — смолчи, они и не ударят.
Поговорит-поговорит вот этак бабушка ласково, тихонечко, и хорошо-хорошо станет Феде. И ещё больше захочется бабушкиной песни.
— Спой, бабушка!
— Катерина Алексеевна услышит — задаст нам за песни-то! Знаешь, она какая!
— Она, бабушка, ушла. На реку ушла, я видел.
— Ну, слушай, ребёнок!
И бабушка тихо-тихо выводила слабеньким дребезжащим голосом:
Часами пела бабушка — Федя не уставал слушать…
— Бабушка, это тот сундук? Старый? — спросил Федя.
— Тот, тот. Что ему сделается! Стоит. А я вот хвораю, ребёнок. Робить не могу больше, Катерина-то Алексеевна и сердится. Даром, говорит, хлеб ешь. На старух-от как глядят? Сробила — сгодилась, съела — пропало.
— Она, бабушка, злая стала?
— Кто её знает, ребёнок… Богаче они стали, а богатых-то добрых нет. Бедному бояться нечего: у него не убавится, а богатому беспокойно — вдруг кто лишний кусок возьмёт. Ты чего приехал-то, ребёнок? Или беда дома какая? Здоровы ли уж?
— Здоровы, бабушка. Меня сюда в монастырь отправили. В заключение.
