Я и перестала говорить. Что ж, мама права, это только богатые могут учиться везде, где захотят. А всё-таки мне очень, очень хочется, и я часто по ночам об этом думаю.
Всё-таки у меня вчера был очень хороший день. Я даже про свою обиду забыла. И сегодня, когда встала и когда начала писать, у меня было хорошее настроение. А вот сейчас снова делается грустно. И сразу расхотелось писать. Потому что по-настоящему хорошего у меня ничего нет и никогда не будет.
Как мне тоскливо! Я несколько дней не писала ничего. Новостей нет, а повторять одно и то же, что мне скучно и тоскливо, не хочется. Книжки, которые принесла от Мики, прочитала, а больше нет, да мама и не позволяет, говорит: «лучше вышивай или вяжи кружева, больше толку, чем в твоих книжках». А я люблю читать.
Я и на уроках в гимназии читала. Это нехорошо, но мне как-то всё равно. Девочки меня не любят; никто со мной не разговаривает. Учителя меня тоже не любят. Придираются, делают замечания, иногда совсем зря. Конечно, не все так. Геннадий Петрович не придирается, смотрит на меня всегда ласково, разговаривает со мной, но я сама избегаю. Зачем? Раз все так, пусть и он. Всё равно и он станет таким же. Я теперь и учиться плохо стала. Не потому, что мне лень, а просто не могу. Со мной бывает, что я хочу заниматься, хочу хорошо приготовить уроки, но ничего у меня не выходит. Вспомню всё и… Знаю ведь — меня никто не любит. И как бы правильно ни отвечала, всё равно на меня будут смотреть так, как будто я дохлую крысу съела. Они делают так, а мне хочется сделать наоборот, на зло. И я делаю. Чем это кончится — не знаю, но я не могу иначе, не могу, не могу. Все они мне противны. Я не понимаю, что позорного в том, что я родилась от еврейки. Я и молиться пробовала, но тоже всё остаётся по-старому. А вдруг правда, что бога нет? Есть или нет? Если спросить у батюшки? Я как-то набралась храбрости и у папы спросила. Он посмотрел на меня странно — не сердито и не ласково, а как-то непонятно и сказал:
— Будет тебе забивать пустяками голову!
А что это значит? Что он назвал пустяками — я не поняла. Так и не узнала ничего.
Вот и каникулы кончились. Завтра в гимназию… Войду я в класс, и опять никто на меня не взглянет, не скажет ни одного слова. Как будто меня вовсе нет. Только Зоя и Мика… А может быть, и они… Нет, они обе хорошие. А вдруг я приду, и все девочки со мной заговорят, как раньше? Только нет, не будет так. Все меня ненавидят…
Очень мне тяжело. Прямо ничего делать не хочется.
Ирина пришла в гимназию рано. В классе ещё никого не было. Она села на своё место и стала ждать. Надеялась, что, может быть, всё изменится и девочки снова будут разговаривать с ней. Ведь могло же так случиться!
Стукнула дверь. Ирина оглянулась. Вошла Кропачёва, весёлая, в новой форме. Но, как только увидела Ирину, лицо у неё сразу стало неподвижным. Она быстро прошла мимо и села на свою парту.
— Значит, всё по-старому… — подумала Ирина и низко наклонилась над книжкой.
Девочки входили одна за другой, шумно здоровались, разговаривали.
Она больше не поднимала головы, пока не пришла Зойка.
Ирина радостно повернулась к ней. Но Зойка как-то смущённо кивнула головой, положила на парту книги и сразу отошла к другим девочкам. Через несколько минут она взяла свою сумку и, не сказав ни слова, пересела к Насоновой.
Ирина ещё ниже наклонила голову.
Вбежала Мика. Она обняла Ирину, смеясь, прижалась к её лицу щекой.
— Смотри, какая я холодная. Я тебя заморожу. Да что с тобой, Иринка? У-у, бука! Ты чего? — удивлённо спросила она, видя, что подруга ни одним движением не отозвалась на её ласку.
— Ничего! — ответила Ирина.
— Как ничего? Ты сердишься на меня? А Зойки нет?
— Вон она. И ты иди к ней!
— Ничего не понимаю! — пожала плечами Мика и крикнула:
— Зойка! Иди-ка сюда!
— Я, Мика… я здесь теперь буду сидеть, — краснея, отозвалась Зойка.
— А-а! Вот как! Идём за доску, мне надо с тобой поговорить! — потребовала Мика.
Зоя неохотно поднялась и с опущенными глазами прошла за доску.
Сначала Ирина не слышала их разговора. Из-за доски были видны Зойкины ноги. Носком туфли она ковыряла пол. Потом донёсся возмущённый голос Мики:
— …Стыдно… Что же, что весь класс… А когда над тобой смеялись — Тебе было хорошо? Ну и пусть, я не боюсь… Нет? Ну, ладно!
Мика с поднятой головой вышла из-за доски, села с Ириной и громко сказала:
— Зойка больше нам не подруга — ни тебе, ни мне.
После каникул Ирина совсем перестала готовить уроки.
Мика всячески старалась её развлечь, уговаривала, но она не хотела ничего слушать.
— Ничего ты не понимаешь! Оставь!
Измена Зойки подействовала на неё сильно. Даже к Мике она стала относиться недоверчиво, подозрительно, каждый день ждала, что и Мика перейдёт на сторону класса. Между ними происходили частые ссоры. Вспыльчивая Мика обижалась на несправедливые придирки Ирины, но тут же остывала и снова становилась ласковой.
— Не надо ссориться, Ирина! — говорила она. — Я ведь тебя очень люблю.
