Вот и каникулы. Думала, что буду писать с первого же дня, как нас распустили, но было некогда. То одно, то другое. Помогала маме белить кухню, мыла пол. А тут ещё давно начала вышивать дорожку на стол, и надо было её кончить.
Мама говорит, чтобы я делала всё сама, училась бы всему по хозяйству, потому что мне не на кого надеяться и потом, когда выйду замуж, надо уметь всё делать. А я не хочу замуж. Многие девочки мечтают о замужестве, говорят, какие у них будут женихи, а я не понимаю, зачем им это надо?
Нет, я не хочу замуж! Мне бы только скорее кончить гимназию. А потом я поеду в деревню и буду в школе учительницей. Буду жить одна. Ах, скорее бы! Я часто мечтаю о том, как я буду учить ребятишек, жить в школе… По вечерам мне придётся поправлять тетради. А потом я сяду около печки, возьму книжку и буду читать. И я сделаю так, чтобы меня мои ученики любили, чтобы не было, как у нас в гимназии.
Если бы мама узнала, что я пишу дневник, мне бы здорово попало! Но я соврала, сказала, что задали много уроков и мне надо заниматься. Я знаю, что нехорошо врать, а приходится. Вот папе я не соврала бы, но он никогда не спрашивает, что я делаю. Я очень люблю папу, хотя он мне и неродной. И за что люблю — не знаю. Мне всегда хочется обнять его и рассказать ему про всё — про гимназию, про девочек, про то, что со мной не хотят разговаривать, но я боюсь. Он и не кричит и не бьёт меня, а как-то посмотрит только, и сразу мне станет страшно. Всё-таки я его люблю. И мне жалко, что он всегда больной.
Вчера у нас были славильщики. Пришли рано, ещё темно было, и мы только собирались пить чай. Маленькие такие мальчишечки, а один совсем курносый, белобрысенький, и шубёнка у него расстёгнута, наверно, чтобы новую рубашку было видно. Мама сказала: «Садитесь, чаем напою. Поди, замёрзли». А тот, курносенький, серьёзно так ответил: «Чаи некогда распивать. Сколько домов надо обойти». Вот смешной! Как будто это работа! А когда они пели «рождество твоё», им надо было говорить: «волсви же со звездою путешествуют», а они: «волки же со звездою путешествуют…»
А потом к нам пришёл священник с дьяконом тоже славить рождество. Они каждый праздник ходят. Мама увидела их в одно и сердито сказала: «Вот! Несёт уж чёрт долгорясых, Федя, готовь полтинник!» А когда они вошли, она стала кланяться: «пожалуйте, батюшка, пожалуйте, отец дьякон!» Когда они отслужили, мама пригласила их к столу. Они выпили по две рюмки водки, поели баранины и ушли. В дверях мама сунула батюшке полтинник. Он посмотрел на него и положил в карман. А мама ушла в комнату и оттуда закричала:
— Иринка, неси тряпку! Гляди, как наследил, холера его возьми.
Это она про дьякона-то! Мама всегда ругает священников, а папа молчит и усмехается. Папа не ходит в церковь, а мама иногда только. А вот я хожу каждую субботу и воскресенье, а если не пойти, — запишут, потом Сова начнёт отчитывать!
Я как-то спрашивала маму, почему она ругается, а в церковь всё-таки ходит. Ведь у неё нет никакой Совы… Я бы не ходила, если бы не заставляли. А мама вздохнула и говорит: «Не ходила бы, да горе заставляет!» Я опять: «А бог накажет, если не ходить в церковь?» Тут она рассердилась: «Халда! Тратим на тебя деньги, учим, а ты как была халда, так и осталась. Ни бог, ни чёрт не поможет и не накажет. Люди накажут!» Как же это? Наверно, я, действительно, дура, что ничего не понимаю. Мне только кажется, что ни папа, ни мама не верят в бога. А я верю? Не знаю.
Никто не знает, какая у меня радость и какой у меня был день вчера. Мне некогда было даже записать в дневник. Делаю это сегодня. Не знаю только, с чего начать. Ну, с самого утра. Напились мы чаю, я убрала посуду и прямо не знала, за что взяться. Скучно было — ужасно! Ходила-ходила из угла в угол так, что мама даже закричала: «Что ты, как неприкаянная, ходишь? Дела найти не можешь?»
Я подошла к окну и стала смотреть на улицу. Ночью снег шёл, и улица сделалась такая ровная и белая. А на крыши будто кто чистые салфетки постелил. По улице ходят люди нарядные, весёлые, около наших ворот ребятишки накатали огромный ком снега, вывозились все в снегу, замёрзли, а домой не уходят. Мне тоже захотелось на улицу, но, во-первых, мама бы не отпустила: «нечего подмётки зря шаркать — не даром достаются», а, во-вторых, я подумала, что всё равно я одна и мне и на улице будет так же скучно, как дома.
Так я стояла и думала о невесёлом и вдруг вижу — к воротам санки подъезжают и останавливаются. А из санок — Мика.
