Как же мало дядя знал своего племянника. Разве в приданом дело? Руки у него есть, голова тоже. Жену он прокормит, но… Ах, Оленька, Оленька, хоть бы немножко узнать её, убедиться бы, что её можно перевоспитать, выучить…
Пермскому губернатору понравился берег Камы, неподалёку от того места, где от почтовой конторы идёт спуск к реке. Прогулялся губернатор тут раз, другой. Пермские жители заметили это и удивились. Несколько отчаянных храбрецов отправились вслед, но когда губернатор повернул им навстречу — разбежались.
Губернатор ещё раза два побывал на берегу, уже с чиновниками, что-то им показывал, объяснял, размахивая руками. Худощавая его фигурка двигалась быстро. Из всех ближайших окон и с заборов за движениями губернатора наблюдали жители. Вскоре на берег пришли рабочие.
Начали рыть ямы, вкапывать столбы, появилась загородка.
— Загон какой-то делают. К чему бы это? — недоумевали жители.
Когда начали садить деревья, всё объяснилось:
— Сад!
Но это название не привилось. Какой уж сад, когда несколько берёз, да и те козы обглодали. Так и осталось — «козий загон».
В «загоне» два раза в неделю играл оркестр. Около музыкантов собиралась большая толпа: смотрели, как играют. По дорожкам расхаживали нарядные барыни и разное начальство. Мелкие чиновники ходить в «загон» не решались.
По ту сторону «загона» тоже собирались городские жители. Наблюдали, как гуляют господа, и, возвратившись домой, рассказывали с упоением, как какой-то невежа наступил на шлейф одной барыне.
— А она как обернётся, вырвет помело-то да обругает его… Дурак, говорит, этакий.
Чтобы привлечь публику в сад и показать, как надо развлекаться, губернатор, в окружении своих приближённых, пешком с горы спустился в сад, покатался в лодке и, измочив брюки, снова бойко поднялся по спуску, потихоньку ругаясь, что не могли припасти для такого случая порядочной лодки.
Фёдор Михайлович проводил в саду много времени. Хорошо было, сидя на скамейке, оторвав глаза от книги, любоваться рекой. По Каме плыли барки, плоты… Бурлаки тянули суда.
«В нашем краю много характеров… — думал он. — Каждый живёт на особицу… чиновник, купец, горнорабочий, крестьянин… А бурлаки, кто знает о бурлаках? Почему никто не опишет камских бурлаков?»
Вспоминались разные истории о всяких ужасах, слышанных им. Там произошло страшное убийство, тут человек обмер, а его живого закопали в землю… В другом месте люди умирали с голоду, а начальство с них тянуло последние крохи. Бурлаки… это же каторжный труд, тупой, обессиливающий, а конец: смерть от истощения.
Складывались неясные образы, рисовались сцены, от которых слёзы подступали к глазам. Фёдор Михайлович бежал домой и, лихорадочно торопясь, исписывал лист за листом, прочитывал, перечёркивал прочитанное и снова писал.
Он должен показать людям, как живут бурлаки. Показать жизнь, как она есть. Об этом говорил и Фотеев, этому учит и Добролюбов, к этому стремится и он, Решетников. На весь мир ему хочется прокричать: вот она, жизнь! Смотрите, какая она! Она не в лаковых полусапожках, не в мундире тонкого сукна. Она — в лохмотьях бурлаков и рабочих, она в их изнурённых лицах, в их измученных руках…
Мысли наступали, теснили… перегоняли одна другую. Он еле успевал записывать их. Люди, о которых он писал, казалось, стояли здесь, за его спиной и торопили: «скорее! скорее…»
На рассвете, усталый, он бросался в постель и ненадолго засыпал. Потом шел в палату. Там, в бумагах, в просьбах, в делах встречала действительность, грубая, неприкрашенная, откровенная…
Люди бедные, плохо одетые, обиженные, месяцами обивали пороги присутственных мест в поисках справедливости. Действительность была в этом. Тупые, равнодушные чиновники, во что бы то ни стало старавшиеся отделаться от таких посетителей, содрать с них то, что ещё можно было содрать, — это тоже была действительность. Это не выдумано. Это было, это есть. И действительность, что те же чиновники готовы лечь под ноги, сделать всё с низкими поклонами, с любезной улыбкой для человека хорошо одетого, сильного. Для человека богатого. Вот оно, в чём дело. Всё можно только богатым.
От мыслей, впечатлений болела голова. Чтобы хоть немного отвлечься, Фёдор Михайлович шёл к сослуживцам. Но с ними было скучно. Одни и те же разговоры, те же шутки. Служба, начальство, жалованье, женщины, служебные интриги… А на столе бутылки с водкой, закуска. Нет, трезвому с этими людьми невозможно.
Были, конечно, и другие люди. Вот Трейеров. Он любит Фёдора Михайловича, а за что? Да за то, что Решетников выполняет за него всю работу. И хоть Трейеров умнее и образованнее других, а всего не скажешь ему: он большой друг Толмачёва, и, может быть, Толмачёв терпит его, Решетникова, в палате только из дружбы с Трейеровым. А к нему Толмачёв не очень-то благоволит. Но Трейеров почти единственный человек, от которого можно услышать сколько-нибудь дельное мнение о сочинениях. Вот недавно показывал Трейерову свои стихи «Два барина». Трейеров очень внимательно прочитал, разобрал каждое слово и говорит:
