На другой день утром дядя надел мундир, треуголку и прицепил шпагу. Перед тем он долго мылся, причёсывался, мазал помадой голову. Он шёл в губернскую почтовую контору.
Тётка решила походить по магазинам.
— Феденька, где бы мне купить косу к голове да чепчик к ночи.
— На что вам косу? — удивился Фёдор Михайлович.
— Да как же! Теперь ведь я почтмейстерша, надо будет с визитами ехать, а у меня волосы почти все вылезли. Скажут, какая это чумичка, почтмейстерша-то! Срам…
Удерживая улыбку, Фёдор Михайлович указал ей магазин. Ах, маменька, чудачка какая, точно ребёнок!
Коса и чепчик были куплены. Тётка приладила их к голове, нарядилась в шёлковое платье и пошла навестить своих давних знакомых — почтовых.
Вернулась недовольная.
— Смеются надо мной, что я почтмейстершей стала, — пожаловалась она. — Платье, говорят, у вас хорошее, чепчик, говорят, вы нынче носите.
— Вам бы приличнее шляпку надеть, — сказал Фёдор Михайлович, — здесь ведь губернский город.
— Я — почтмейстерша, мне чепчик приличнее носить, — заспорила тётка.
— У, дура! — рассердился дядя. — Говорил тебе: надень шляпу, так — нет. Ну, кто ходит по улице в чепчике?
— Да ведь я платком закидывалась. Все только смеются, а нет, чтобы порадоваться…
Дядя и тётка были недовольны… Они нашли, что Фёдор Михайлович недостаточно рад их приезду.
— Нет, какой ты племянник!
— Я вам готов всем угодить, но у меня нет денег, чтобы угостить вас богато…
— Не угостить, а ты косишься, — перебил дядя. — Ишь, учён больно стал. Почитайте, говорит, книжку, а мне на службу надо. Плевать мне на твои книги! Нет, брат, уеду и больше ни ногой к тебе.
— Так ведь я не виноват, что у нас ревизия, — оправдывался Фёдор Михайлович.
— Ревизия, ревизия… — сердито передразнил дядя.
Фёдор Михайлович замолчал.
Только перед самым отъездом дяди и тётки Федя сказал им о своём намерении ехать в Петербург.
Дядя повернулся к племяннику всем корпусом. Тётка вынула носовой платок и приготовилась плакать.
— Здесь тебе не служба?
— Я там доучиваться буду. Там к этому больше возможностей.
— А, тебе не нравится с нами жить. Ишь, дядя стар стал, так и не мил больше. Чёрт с ним, издыхай он, а я, мол, и знать его не хочу. Бессовестный ты этакой!
— Я выучусь, сделаюсь хорошим человеком, могу тогда больше и лучше помогать вам.
Спорили долго. Дядя убеждал племянника, племянник дядю.
Дядя рисовал картины получения чина, выгодной женитьбы, общего уважения.
— А потом тебя казначеем сделают, — закончил дядя и даже прищёлкнул языком. — Я почтмейстер, а племянник мой — казначей!
— Ну-с, буду я казначеем, а потом что? — уныло спросил Федор Михайлович. Он уже устал от бесконечного и бесполезного спора.
— Да какого чёрта тебе нужно-то? — вспыхнул дядя.
— Я совсем оглупею тогда…
— Ну, вот что, племянничек! Если ты будешь проситься в Петербург, то не знай больше меня, а я тебя знать больше не хочу. Чёрт с тобой!
Дядя и тётка окончательно рассердились и, очень сухо простившись с Федором Михайловичем, уехали.
Работа над повестью, мысли о переезде в Петербург, ревизия — всё это на время отодвинуло Ольгу на второй план. Занятый своими делами, Решетников в последнее время виделся с ней редко, о женитьбе не заговаривал и не придавал никакого значения тому, что Ольга встречала его без прежней радости, избегала разговаривать и возвратила ему все книги. И новость, которую ему сообщил один из палатских писцов, была неожиданной, ошеломила его.
Он узнал, что Ольга выходит замуж. Сердце защемило так, что он немедленно побежал к ней.
И Ольга, и мать её встретили его с такими лицами, что ему сразу стало не по себе. Они были не одни. Сидели подруги Ольги. Одна из них кивнула головой на Фёдора Михайловича и громко спросила:
— Всё ещё похаживают?
Ольга засмеялась.
Решетников встал и ушёл.
В тот вечер он записывал в дневник:
«Господи! Как мучительно и тяжело видеть ту, которую ты любишь, в тот день, когда подруги снаряжают её к свадьбе, шутят исподтишка над тобой, а она сама вовсе не обращает на тебя внимания! Что я её люблю, вижу из того, что каждый день думаю о ней, жалею, что не могу на ней жениться, потому что не узнал её, хотя и писал в дневнике иной раз совсем другое… Быть может, она выходит замуж совсем не по любви?..»
Теперь оставалось только во что бы то ни стало добиваться перевода в Петербург.
Смелости поговорить с ревизором не хватало. Он написал ему письмо, в котором подробно рассказал о себе и попросил прочитать какую-нибудь из его драм. Александр Васильевич Брилевич, так звали ревизора, прочитал письмо и, улыбаясь, спросил:
— Так вы сочинитель? Что краснеете? Вы драматический писатель?
