В конце концов он довёл Фёдора Михайловича до того, что тот совсем помрачнел, стал смотреть исподлобья. В слащавой любезности редактора было что-то неприятное.
— Мы все ваши очерки напечатали. Что вы принесли?
— А сколько вы платите? — спросил Фёдор Михайлович.
— Три четверти копейки за строку. О, мы платим хорошо!
— Я просил бы вас уплатить мне за те очерки. Мне очень нужны деньги.
— О, обязательно! Как же, непременно! Всё, всё, до копеечки, только…
Брови Усова горестно изогнулись. Лицо стало печальным.
— Поверите ли, сам без денег сижу. Да вы не беспокойтесь, на той неделе непременно получите.
Фёдор Михайлович вспомнил, что эти слова он уже слышал в первый свой приход в редакцию. Редактора тогда он не видел, но слышал его голос — такой же жалобный, как сейчас. Фёдор Михайлович угрюмо разглядывал обрюзглые щёки, толстый нос, длинные, искусно зачёсанные, чтобы скрыть лысину, волосы редактора, и не мог подавить в себе неприятного чувства. Нет, не нравится ему этот Усов…
— Вы даже не на той неделе, а денька через три загляните, — суетился редактор.
Он проводил Решетникова до дверей и, пропуская вперёд, даже приподнял зелёную портьеру.
Соловуш заговорил об угощении с выпивкой. Комаров отнёсся серьёзнее. Он приходился родным братом писателю Помяловскому и знал толк в литературе.
— Напрасно вы напечатали ваши сочинения в этой газете, — морщась, сказал Комаров.
— А что?
— Да то, что газетка-то уж больно дрянная. Направления у ней нет. Ей что попадётся, то и печатает. Сегодня кадит фимиам прогрессистам, а завтра их же ругает на-чём свет стоит. Лишь бы денежки в карман положить….
Эти слова омрачили радость Решетникова. Он внимательно прочёл несколько номеров «Северной пчелы» и убедился, что Комаров прав. В одном месте пишут, что вот хорошо бы это сделать для цивилизации отечества, в другом эту пользу отрицают. Бедных людей называют мошенниками — и ни одной честной мысли, ни одного слова правды.
Что же это такое? Куда он попал? Напечатано было уже несколько вещей. Но что было ему делать? Ведь, помимо всего, тут предполагалась возможность какого-нибудь заработка. На восемь департаментских рублей не проживёшь. Зима, а у Фёдора Михайловича, кроме дырявых сапог и ветхой, тоненькой шинелишки, ничего нет. Да и ту подарил Брилевич. Петербургский сырой ветер пронизывает до костей. Подошвы сапог износились, стали до того тонкими, что нога чувствует каждый камешек на мостовой. Чаще и чаще начинает падать мокрый снег. Сначала он тает, а потом превращается в корку льда. Пока добежишь до департамента — ноги совсем застынут. Прибежишь домой — в комнате холод, пища плохая. Что же удивительного, если, не выдержав холодной дрожи во всём теле, идёшь в кабак к хозяину и выпрашиваешь в долг косушку… Только бы согреться хоть немного. Да и это-то хозяин даёт неохотно. Фёдор Михайлович и так должен ему немало.
Целый месяц ходил Решетников к Усову за обещанными деньгами. Редактора то не было, то он давал кое-как два-три рубля, то, состроив плачевную физиономию, уверял, что сам сидит без денег.
— Зайдите завтра.
А ведь в редакцию приходится ходить из департамента в служебные часы. И то уж столоначальник косится и говорит, что Решетников ленится работать. Как-то Фёдор Михайлович ушёл и часа три ждал Усова. Так и не дождался, вернулся в департамент. Столоначальник сразу же, как только иззябший Решетников вошёл в отделение, закричал:
— Где это вы шляетесь? Как я пришёл, вы и ушли.
Ответить было нечего. Раз служишь — будь на службе. Фёдор Михайлович молча сел и взялся за работу. Но этим не кончилось.
Подошёл сам начальник отделения.
— Господин Решетников, на вас столоначальник жалуется.
Решетников молчал. Розовые, упитанные щёки начальника покраснели.
— Вам говорят! — крикнул он.
Фёдор Михайлович, тоже красный, поднялся с места и хмуро смотрел в угол.
— Куда вы ходили?
— За деньгами в редакцию. Там в час нужно.
— Если вы ещё раз уйдёте в служебные часы, — выходите в отставку.
В этот вечер Фёдор Михайлович написал Усову резкое письмо. Тот ответил, что до декабря денег не будет. Пришлось жить в кредит. Хозяин уже несколько раз вежливо говорил, что ему нет расчёта держать жильца без денег. В декабре кое-как, по десятке, удалось получить сорок рублей. Оставалось ещё пятьдесят. Сорока рублей еле хватило, чтобы уплатить долги. Снова началось напрасное хождение, неприятности в департаменте, хотя теперь Фёдор Михайлович отпрашивался у столоначальника.
Решетников был глубоко возмущён. Этот негодяй Усов попросту обкрадывал его, нищего, присваивал его труд и спокойно клал денежки себе в карман. А Решетников ходит полураздетый, голодный и не имеет возможности даже купить свеч, чтобы писать по вечерам. В бешенстве он написал ещё одно письмо.
