«Все наши сочинители, — писал он, дрожа от гнева, — сочиняют для денег, потому что это честный и благородный труд; да отчего и не просить от редакторов денег, когда они при большом числе подписчиков, делясь по совести с сотрудниками, всё-таки наживают больше, чем несколько сотрудников постоянных…»
Фёдор Михайлович представил себе крупную мясистую физиономию Усова с выражением сытого довольства. Этот субъект, конечно, никогда не знал, что такое нужда.
— Подлец, подлец, — шептал Решетников и снова лихорадочно набрасывал строку за строкой, изливая свою обиду:
«Теперь я убедился, что не-все редакторы честны. А уж если в редакторах есть такая замашка, — что говорить о тех людях, про которых пишут эти редакторы и их сотрудники.
Мне было обидно, когда я ходил к вам по целому месяцу за деньгами и получал, ходя по двадцать раз к вам, по три-четыре рубля. Я ещё тогда не убедился, что вы смотрите на мелкую пишущую братию, как на нищих, которых можно прогнать из дому, дать три рубля, чтобы отвязаться на месяц, и всё-таки печатать их сочинения. Не я один, а несколько подобных писак отходили от вашей квартиры со слезами на глазах, а вам было смешно…»
Фёдор Михайлович вспомнил, как он несколько раз ходил к Усову на квартиру. Лакей не пускал дальше передней.
«…Я прошу вас прислать мне хотя сорок рублей, если вам жаль пятидесяти, с рассыльным, как это вы хотели сделать раз в октябре прошлого года; с ним же пошлите и рукопись, если только она не набирается в типографии, а если набирается, то за неё мне не надо денег, я писал с целью возбудить вопрос об улучшении быта почтовых людей…»
На это письмо конторщик «Северной пчелы» прислал записку, в которой писал, что Усов «в четверг уплатит». Не очень доверяя новому обещанию, Решетников пошёл. Усов стоял у окна, смотрел на улицу и, барабаня пальцами по стеклу, насвистывал какой-то весёленький мотивчик.
Фёдор Михайлович с ненавистью посмотрел на широчайшую спину Усова, а тот, заслышав шаги, обернулся и, сделав жалобное лицо, простонал:
— Вы за деньгами?
— Да, — сухо ответил Решетников.
— У меня сегодня нет денег.
Это было такой наглостью, что Фёдор Михайлович не нашёлся что сказать. Зачем же тогда Усов заставил его придти? Что же это, насмехается он над ним, что ли? А Усов так и сыпал словами:
— Я читал ваше письмо. Вы в таком положении. Я сам никак не могу справиться. Бог велит, к концу месяца поправлюсь, тогда рассчитаюсь с вами. Что, вас хозяин мучит? — притворно-участливо добавил он.
— Если бы не хозяин, я бы ничего не сказал. Нельзя ли хоть сколько-нибудь?
— Право нет, если бы были, я бы не отказал, — уверял Усов и для большей убедительности прижал к сердцу руку.
Решетников молча смотрел в лицо редактора. Тот заёрзал на стуле, замигал толстыми ве́ками.
— Вы, пожалуйста, на меня не сердитесь. Право, у меня теперь нет денег. Зайдите в субботу, я, может быть, приготовлю.
Фёдор Михайлович, не подав руки, повернулся и вышел.
Закрывая за собой двери, он услышал тот же беспечный свист.
В окно падал свет от уличного фонаря и бледной полоской ложился на пол. Фёдор Михайлович пробовал читать, но ничего не вышло. Света было недостаточно.
Правда, на столе стояла свечка, но он ждал сегодня Комарова, знал, что они засидятся за разговорами. Да будут ещё и «Подлиповцев» дочитывать — значит, её надо поберечь.
