Сперва, тотчас развил свою мечту Артем, следовало бы научиться водить машину самому, узнать, где у нее тормоз, а где сцепление, и как положено переключать рычагом передачи. А научившись мало-мальски, не спеша, будто случайно, прокатиться по двору, чуть притормозив возле скамейки под голубятней, где любит сиживать Геныч с мальчишками. Вот тут-то Помаза, наконец, и бросит своего атамана, побежит, наверное, вприпрыжку за «Ладой», умоляя, чтобы Артем остановился, дал порулить или хотя бы, не трогаясь с места, посидеть мгновение на месте водителя, но синяя «Лада», сверкая большими, чистыми стеклами, в которых отражаются небо и облака, мягко шурша шинами, повернет мимо Помазы в подворотню. Тут, на улице, Артем спросит у Рыжего разрешения обождать, не меняться местами, пока из подворотни не выскочат с жалобно-просящими глазами Помаза и Геныч, который и во сне-то, наверное, не держал в руках руля, легкого, послушного руля «Лады». И тут Артем на глазах у мальчишек, бегущих гурьбой за машиной, великодушным движением откроет правую заднюю дверцу и пустит в машину Помазу, только его одного. Артему верилось, что в этом случае Помаза оставит, наконец, Геныча, чтобы поехать с ним. Неужто Рыжий откажется прокатить их до парка Победы и обратно?
А мать с легкой тревогой тем временем наблюдала за Артемом. По тому, как неслышно шевелились его губы, она понимала, что в душе у него что-то происходит, что волнуют его в этот миг вовсе не уроки. Вот и учебник, задев локтем, он отодвинул на самый краешек стола.
Ольга Борисовна с радостью заметила, что за лето сын немножко подрос, вытянулся на несколько трудных сантиметров. Последний год она перестала делать засечки на двери, которые прежде послушно прыгали вверх чуть ли не каждый месяц, но Артем вел их сам и частенько, неловко поставив линеику, делал засечку чуть выше, и с огорчением убеждался в этом назавтра.
Рос он чуточку щуплым. Большие черные глаза достались ему от отца. Бывало, куда бы она ни пошла с сыном, прохожие, никогда не отказывающие себе в удовольствии полюбоваться красивым ребенком, обращали на него теплые, сочувственные взгляды. Ей нравилось это необычайно, и оттого прежде она таскала за собой Артема всюду, особенно по выходным, даже направляясь по делам, где проворней управилась бы одна. Потом сын незаметно подрос, у него появились свои собственные дружки, он стал немного стесняться, когда она обнимала да целовала его на людях, словом, возникал обидный, но, видно, неизбежный барьер. Как-то незаметно он стал вдруг почти взрослым, немножко упрямым, неуступчивым, на все норовил иметь свое собственное мнение. Обижался, когда с ним обходились резко или делали, пусть справедливое, но слишком строгое замечание. Словом — с ним приходилось теперь все время искать нужный тон, ощупью искать новые отношения. Господи, как это было непросто, когда еще не сложилась своя собственная жизнь! Сын был каждую минуту не таким, каким хотелось его видеть. Вертелся как юла, вечно его тянуло прыгать, и на месте, и в движении он словно тянулся к солнцу, стараясь вырасти побыстрее. А сейчас вот раскачивается на стуле, не замечая, что он скрипит, развалится вот-вот.
— Артем, сядь нормально, упадешь ведь, — мать вздохнула, отставив утюг в сторону. — Ты меня слышишь?
— Слышу, — Артем, не поворачивая головы, поставил стул на четыре ноги и подумал, что, конечно, машина изменила бы всю погоду во дворе, но неизвестно, есть ли она у Рыжего? Даст ли он ему когда-нибудь сесть самостоятельно за руль, покатать друзей? К тому же неизвестно, будет ли Рыжий еще жить у них, ставить машину во дворе?
— Ну что, проснулся? — с легкой обидой спросила мать. — Ты что, и на улице так отключаешься? Так и под автобус не трудно угодить.
— Я думал.
— О чем?
— Ни о чем, так просто, — Артем вздохнул, еще не решаясь смириться с тем, что картина, только что так сладостно возникшая перед ним, вдруг растаяла, как мираж.
— А чего это ты про машину вдруг вспомнил?
— Я думал, — Артем осекся, все еще не решаясь поделиться с матерью своей мечтой. Чтобы его могли понять, пришлось бы слишком много объяснять. Про ребят, про дела во дворе он ничего дома не рассказывал, все, что было известно матери про компанию, она узнавала от взрослых, от матери Помазы, которую знала чуть-чуть, встречаясь в школе на родительских собраниях, в магазине да во дворе.
— Говори, не стесняйся.
— Ма, как думаешь, Арнольд меня покатает, если у него есть машина?
— Ну, это у него надо спросить.
— Ну, а если вы поженитесь? Вы же сами вчера про свадьбу говорили, ты еще хотела жениться в фате.
— То было вчера, — мать вздохнула. — Далась тебе эта машина. Вырастешь да заработаешь — купишь свою.
— Но он же сам меня вчера спрашивал? Говорит, согласен ли я, чтобы вы поженились? — растерянно промолвил Артем, не понимая, отчего вдруг мама решила сегодня все отрицать: и свадьбу, совсем было назначенную, и машину. Не могли же ребята обознаться: Рыжего с его острой, черной тросточкой не спутаешь ни с кем. Быть может, она уже успела поссориться с Арнольдом, как он с Помазой?
