— Ну спрашивал, — кивнула мать. — И что же ты ему ответил?
— Ничего, я марки разглядывал.
— А Арнольд сказал, что ты согласился. Не поймешь вас, мужиков.
— Никак уже решили пожениться? — ахнула баба Вера, уронив ложку в мусорное ведро.
— Да, — Артем кивнул, не совсем понимая, отчего его сообщение так удивило старуху.
— Вот так раз, — причитала баба Вера, растерянно разыскивая руками очки, которые находились у нее на лбу.
— Они на машине с кольцами поедут, — пояснил Артем, уже начав сомневаться в самом себе: правильно ли он понял услышанное позавчера за столом.
— А он, часом, не иногородний? — помолчав, спросила баба Вера.
— Как это?
— Ну, прописка-то у него есть?
— Прописка? — не понимая, что от него хотят, беспомощно переспросил Артем.
— Несмышленыш ты, я вижу, совсем, — баба Вера ласково погладила Артема по голове и оглянулась на дверь, опасаясь, что в кухню кто-нибудь войдет. Но в квартире было пусто, все, должно быть, ушли уже на работу или в магазин, на кухне было непривычно тихо, и разговор бабы Веры с Артемом могла подслушать лишь черная муха, с унылым жужжанием описывавшая круги вокруг спускавшейся на шнуре с высокого потолка электрической лампочки.
Кухня была большой, но казалась узкой из-за своей непомерной длины. Ее единственное окно выходило на юг, и оттого солнце, если не стояло слишком высоко, светило здесь подолгу, словом, хоть с косого угла, но круглый день почти посылало на кухонный пол и стены свои благодатные лучи.
Вдоль глухой правой стены жались друг к дружке семь столов, по числу жильцов, а холодильники все держали в комнатах, кроме Ключкаревых, перед комнатой которых коридор выкидывал коленце, куда холодильник умещался, никому не мешая. Вместо восьмого стола бабой Верой использовалась старенькая, наполовину утопленная в стену, чугунная плита, накрытая теперь клеенкой в цветочек. По стенкам, над рабочими столами, словно на выставке, была развешена утварь: поварешки, дуршлаки, алюминиевые крышки от кастрюль. В щелях, оставшихся между разновысокими столами, хранились тазы и прочее барахло, нужное в хозяйстве. Вдоль другой стены стояли две газовые плиты, по четыре конфорки, значит — на каждого жильца приходилось по персональной конфорке: чужие горелки можно было занимать лишь тогда, когда соседей не было дома. И наконец, под самым подоконником кухонного окна были две дверцы, приоткрыв их, можно было попасть в естественный холодильник, где хорошо хранилась картошка, а также соления в банках, но холодильник обычно стоял пустым, поскольку из-за малого пространства его двух не слишком глубоких полок, никто не знал, как его поделить на восемь жильцов. Отворив его створки и присев на корточки, сквозь круглые, симметрично просверленные в стене дырки, можно было увидеть тротуар, бежавший по противоположной стороне улицы вдоль забора обувной фабрики, редких прохожих или проезжающий мимо автомобиль.
— Так вот, прописка, — удостоверившись, что в квартире никого нет, баба Вера заговорила погромче, спокойнее. — Если у человека прописка — он живет себе кум королю. Где хочет, там и работает — везде ему зеленый свет.
— А если этой прописки нет?
— Тогда — хана, никто тебя на настоящую работу не возьмет, разве что по лимиту. Вот они, мужики-то, и приезжают со всего свету, и рыщут по городу, как коты, вынюхивают, где б им да поджениться. Свадьбу отгуляет, пропишется, а там ищи его, как ветра в поле. Ему лишь бы в паспорте печать.
— Выходит, Арнольд у нас после свадьбы и жить не будет?
— Почем нам знать? Там видно будет. Иной, чуть что не по-евонному, так разводиться начинает, если площадь можно поделить. А нет — так гадости всякие строит, а то и стену пробьет, дверь к себе новую поставит, чтоб вольной жизнью зажить вроде как из-за отсутствия совместной возможности. В жизни, милый мой, оно всяко бывает: идешь по улице, а тебе на темечко кирпич всевышний приготовил.
