— Ожил, родной! — сквозь тяжелую дрему услышал Григорий мягкий голос. И все унеслось куда-то: лепной потолок, ямочки на щеках, женский голос...
А через неделю он вместе с «божьим старичком» принимал участие в комплектовании футбольной команды из соседей по палате. Долго и всерьез они обсуждали, почему Григорий должен занять место на правом крае, а «божий старичок» — в воротах, как им увязать тренировки с поездками на «фаэтоне» в перевязочную, и что они будут делать с остальными: в палате двадцать человек, а вместе с запасными игроками нужно всего пятнадцать.
За разговорами забывалось, что никто из этих двадцати не мог самостоятельно сделать и одного шага...
В другой раз «божий старичок» пускал по рукам эскизы футбольной формы, и опять шли самые горячие споры о расцветке трусов и гетр.
— Главное, ребята, устоять на ногах, — проводил предыгровую подготовку «божий старичок», — а там нам сам черт не страшен, не говоря уж о московском «Спартаке»!
Но устоять на ногах было трудно: у всех «футболистов» в палате не хватало одной, а то и обеих ног. Беда все ближе подползала и к Григорию...
Первые дни, когда его брали на перевязку, он охотно отвечал на шутки врачей и даже старался не стонать, хоть боль порою была просто невыносимой. На лицах врачей играли улыбки, значит, все в порядке сейчас, а потом будет совсем хорошо. Хуже стало, когда исчезли улыбки. Григорий с тревогой всматривался в лица врачей, напряженно ловил отрывистые малопонятные фразы.
Тревога оказалась не напрасной. Один из врачей, в очках, с добрым лицом и голосом, тут же в перевязочной произнес те слова, которые с ужасом ожидал Григорий: с ногой нужно расстаться...
Расстаться с ногой? Всю жизнь ходить на костылях? Сидеть, как их сосед дядя Ваня, в будке на углу и набивать набойки на старые башмаки? Нет, нога ему очень нужна! Он попытается убедить врачей, должны же они понять!
Тот, с добрым лицом, кажется, понял. Каждый день он приходил в палату, осматривал, щупал, мял ногу, заставляя Григория временами мычать сквозь стиснутые от боли зубы. А потом, после долгого раздумья, произнес слова, радостным эхом отозвавшиеся в сердце:
— Что ж... Попробуем что-нибудь сделать... Только уж ты, пожалуйста, помоги мне...
— Ты уж не подведи, — с самым серьезным видом добавил «божий старичок», — хоть запас у нас и большой, но равноценной замены в команде нету...
— Не подведу, — пообещал Григорий.
Два месяца продолжалась битва за ногу. В госпитале Корсаков и услышал долгожданное слово «победа».
Часто приходили письма от матери, подозрительно бодрые. И эта бодрость тревожила Григория больше всего. О своем ранении он не написал ни слова. Просто сообщил, что служит, должен скоро демобилизоваться, а когда, про то начальство знает...
— Может быть, и мать за своими веселыми письмами что-то скрывает от меня?
Осенью врач, поблескивая то ли глазами, то ли очками, поставил его около кровати и произнес те же самые слова, которые так часто повторял «божий старичок»: нужно устоять на ногах!..
— Гришенька, сынок! — услышал Григорий голос матери. — Да тебе, никак, плохо! Я смотрю в окно: ты ровно без сознания стоишь, о тополь опершись.
— В полном сознании я, мама! — тряхнул он головой. — Так, прошлое вспомнилось, — и, опираясь на костыли, зашагал по улице. Мать из окна внимательно наблюдала за сыном, пока тот не скрылся за углом.
Есть такая неуловимая грань между летом и осенью, когда первое еще не уложило свои чемоданы, собираясь в дальнюю дорогу, а вторая не знает, как себя вести при старом хозяине. И вот эта печать двоевластия лежит на всей природе. Небо то хмурится по-осеннему, то совсем по-летнему улыбается людям, и ни одной тучи в помине нет. Деревья стоят, не зная, что им делать: начать желтеть или пощеголять еще в прежнем зеленом наряде? Да и ветер — налетит, пройдется этаким гоголем по улице, да тут же и спохватится: а не рано ли пришел? И спрячется в подступающих к поселку холмах.
По дороге Григорий дважды присаживался на скамейки, щедро разбросанные по всему поселку. И не потому, что устал выстукивать костылями, нет, просто ему интересно было наблюдать за схваткой двух времен года, когда они, словно борцы, кружась по ковру, присматриваются друг к другу, чтобы, улучив момент, провести решающий прием.
Сверх ожидания, вся процедура оформления не заняла много времени. Буквально через час-полтора Григорий отправился в обратный путь. Выйдя за ворота, достал из кармана сероватую книжечку и вслух прочитал: «Свидетельство об освобождении от воинской обязанности».
— Вот и отвоевался, солдат... Книжка серенькая, а почему-то «белым билетом» зовется... — И, вздохнув, спрятал ее в карман гимнастерки.
«Если сейчас наискосок перерезать площадь — упрешься в Галкин дом. Зайти или не зайти? А как встретит Галкина мать? Будет рада? А вдруг... Я вернулся, а Галка уже никогда не вернется...»
И увидел Галкину мать. Она стояла на противоположной стороне улицы, опустив на землю плетеную кошелку и, не отрываясь, смотрела на Григория.
