«Вот и конец моим колебаниям!» — почувствовал Григорий неприятный холодок в груди. Если бы можно было сейчас спрятаться, он, не задумываясь, сделал бы это. Но теперь поздно. Она сама, сделав знак Григорию, чтобы не трогался с места, уже переходила улицу, оставив на земле кошелку.
Подошла, обхватила Григория за шею, спрятала лицо у него на груди, повторяя одно и то же, вымученное, выстраданное: «Нету больше нашей Галочки... Нету больше нашей Галочки!..»
На свете существует много слов утешения — хороших, теплых, искренних, способных облегчить горе человеку. А сейчас Григорий растерянно подумал, что не может вспомнить ни одного из этого множества. Те же, что приходили на память, попросту не подходили для такого случая. Только когда женщина перестала всхлипывать, он удивился, почему же не пришли ему на ум слова «божьего старичка»:
— Нужно устоять на ногах!
Но, наверное, он все же произнес их, потому что тут же услышал короткое, согласное:
— Конечно, нужно, сыночек! Конечно, нужно. Проводи меня до дома, если тебе не трудно...
— А к Виктору домой не пойду! Не пойду! — убеждал себя Григорий, когда за Галкиной матерью захлопнулась калитка. — Хватит с меня! Две таких встречи в один день — слишком много для хромого солдата! Только бы случайно не встретиться, а то и на ногах не устоишь...
Когда у человека мир не ограничен деревянным забором, увитым виноградником, дни его жизни совсем непохожи один на другой. Словно в калейдоскопе, мелькают события, встречи, сутки, недели, месяцы, годы... Но сейчас жизнь Григория никак нельзя было сравнить с калейдоскопом. Он подыскал ей более подходящее сравнение...
Где-то в Румынии, черной ветреной ночью по ошибке их выбросили прямо в расположение гитлеровцев. Поразметало, пораскидало десантников, не только шепотом — криком кричи, не услышишь друг друга. До утра в кромешной тьме нечего было и думать, чтобы собраться вместе. Нужно где-то спрятаться, пересидеть, переждать. Зарыв парашют в мягкую, жирную землю, Григорий пополз, так, наобум, чтобы только что-то делать, не лежать на чужой холодной земле. Не успел проползти и двадцати метров, как нащупал какой-то лаз, в глубину вели холодные каменные ступеньки. Услышав шорох, выхватил кинжал. Но кинжал тут же легко скользнул в ножны, едва раздался чуть слышный хриплый шепот: «Тихо! Свои!»
«Свои» — это был весельчак и балагур Лешка Коньков, он же «коломенская верста», прозванный так за большой рост.
Временное пристанище оказалось пустым гулким подвалом.
— А когда-то здесь бочка на бочке стояла, — завистливо прошептал Коньков. — У румын же вино вместо воды проходит...
Спички зажигать не рискнули. На ощупь пробрались в уголок, прилегли на цементный, пахнущий сыростью и мышами пол, прижавшись друг к другу спинами.
И вдруг в этой тяжелой, гнетущей тишине раздалось: кап! И через маленький интервал — кап! кап!
Ну какой шум может производить срывающаяся с потолка капля? А Григорий никак не мог сомкнуть глаз. Наверху раздавались одиночные выстрелы и пулеметные очереди, лай собак и резкие, как удар плети, крики немцев, но он слышал только нудное, надоедливое, однообразное: кап... кап... кап...
...Мать с утра ушла на базар, сказав, что на обратном пути зайдет к Поповым, Витин папа просил. Григорий, по обыкновению, занял свое место у окна (все- таки развлечение!). Но развлечений переулок сулил мало. Редкие прохожие и почему-то все чужие, знакомый с детства серый тесовый дом напротив, да посаженные им и отцом тополя — вот и все, между чем он делил свое внимание.
Разнообразие вносил ветер, с удивительной последовательностью раздевающий тополя.
Вечером Григорий, прощаясь со своими любимцами, пересчитывал листочки на ближних к окнам ветках. А к утру от них не оставалось и половины.
— На сколько же сегодня ветер ограбил нас с вами? — Григорий приник лбом к стеклу, подсчитывая потери, и вдруг снова, как той далекой ночью, он услышал зловещее, страшное: кап! кап!
Григорий отшатнулся от окна, с грохотом упал массивный стул.
— С ума сойти можно!
На свою беду, он привык рано вставать. Одеваясь, думал об одном и том же: чем сегодня заполнит день? А заполнять было нечем. До завтрака, вместо зарядки, старательно размахивал метлой во дворе, зажав под мышкой костыль. Даже в тихую погоду ночь, словно сжалившись над Григорием, выстилала двор ярко-оранжевым ковром из опавших листьев, задавая ему работу.
— Гришенька, пошли завтракать, — раздавался голос матери, едва Григорий прислонял к стене сарая метлу.
После завтрака менял воду в поилке, давал корм курам. В последнее время мать все чаще забывала о них. «Не специально ли это?»
— Может, начать еще кур щупать, все работы прибавится! — как-то с горечью пошутил он.
Мать промолчала.
Иногда заходил в сарайчик, где была домашняя отцовская мастерская. Как давно не раздается здесь звонкий голос пилы, чуть слышное повизгивание рубанка, а смешанный запах лака, сосновой стружки и еще чего-то, чего, не мог определить Григорий, по-прежнему царствовал здесь, едва открывал он дверь.
Это тоже была память об отце.
