Брал в руки рубанок, раза два-три прогонял его по доске, наверное, еще отцом положенной на верстак, и опять прятал в шкафчик.
Пытался подрезать сухие ветви у деревьев, но чуть не свалился вместе с лестницей на глазах у матери. Та сама поставила лестницу на место, запретив сыну вообще трогать ее: «Не хватало только, чтобы ты еще и здоровую ногу сломал!»
Иногда спорить с матерью было бесполезно, вот как и на этот раз. Пришлось молча уступить.
Заезжал директор, пугая тихую улочку грозным рычанием видавшего виды «газика». Целовал руку матери, делал вид, что пытается свалить Григория и не может, присев на край стула, выпивал чашку чая. Затем следовало приглашение Григорию «прокатиться, а то застоялся, как стригун в конюшне...»
«Прокатиться» — значило поехать с ним либо в какое-то отделение совхоза, либо в районный центр. При нынешнем положении Григория ему бы хвататься с радостью за такое предложение, а он соглашался только после долгих уговоров Касымова и матери. То, что он совсем по-мальчишески завидовал шоферу, небрежно крутившему «баранку», это одно. Вся беда в том, что, куда бы ни приезжали они, везде встречали с головой занятых людей. Рабочих рук не хватало, каждому приходилось работать за двоих. И вдруг этаким «представителем из центра» к ним жалует сам товарищ Корсаков! «Пусть на костылях, но руки-то у него здоровы! А чего, спросить тебя, ты катаешься, словно маленький, на машине вместо того, чтобы делом заниматься?» Но разве можно объяснить каждому то, что знает он, Григорий, и еще тот, в очках, с добрым лицом?
В райцентре ему такой вопрос не грозил, но все равно он не мог чувствовать себя спокойным. Дорога лежала мимо Дома пионеров, куда он частенько приезжал вместе с Виктором и Галкой, огибала стадион, где они запускали свои планеры, гоняли с Виктором мяч, слыша подбадривающий голос сидящей среди зрителей Галки, упиралась в парк, аллеи которого и сейчас, наверное, хранят следы их ног...
Теперь Григорий ходит всюду один, ходит, чувствуя себя виноватым перед теми двумя. Иногда его змеей жалит мысль, что он совершил предательство перед Виктором и Галкой, оставшись в живых. Но разве он хотя бы чуть-чуть виноват в их смерти? В своей жизни? Сколько раз в долгих и безмолвных ночных беседах с Галкой, с Витькой он задавал им этот вопрос! И, не дождавшись ответа, сам пытался оправдаться перед ними.
«Помните? Мы же вместе ходили тогда в военкомат, просили, кажется, немножко плакали... Я ушел первым на фронт. Правду говоря, мы еще тогда не понимали как следует, что такое жизнь и смерть. И все равно мне умирать не хотелось. Честное слово, я не бегал от смерти! Может быть, иногда еще шел ей навстречу. Но никогда не прятался, поверьте мне!»
И он заводил разговор с Касымовым о работе, горячась, доказывая, что не может быть паразитом, не может чувствовать себя «белой вороной» в своем поселке.
— Правильно, что не можешь, — соглашался Касымов. — Мог бы, так я тебя вот этой штукой, — трогал он широкий, сохранившийся с гражданской войны ремень, — взялся бы перевоспитывать. Перед отцом-то твоим я в ответе за тебя. Придет время — сам погоню на работу. А сейчас, пока врачи не разрешают, сиди дома, придет еще твой час. Ты, кстати, пальцами-то шевелишь?
Григорий уныло кивал головой. Увидел бы кто-нибудь его за этим занятием! Сидит человек на полу и нажимает костылем на пальцы ноги: рукой не достанешь — не гнется нога. Это называлось «разрабатывать ногу», о чем просил, чего требовал добрый врач. Иногда Григорию хотелось забросить подальше костыли, послать ко всем чертям непослушную ногу, но перед глазами вставало лицо в очках, и снова пальцы гнулись под костылем.
Однажды в госпитале Григорий рассказал о ночном подвале в Румынии. «Божий старичок» помолчал немного, а потом, подделываясь под дьячка на клиросе, прогнусавил фразу, которую и сейчас Григорий помнил от слова до слова.
— Кап-кап, кап-кап — падают дни в наполненную почти наполовину чашу жизни. Вот так тихонько, незаметно она наполнится до краев, перевернется от большой тяжести и покажет сухое дно...
— Нет, до этого еще далеко, — утешал себя Григорий, — еще взбрыкну, как телок на выгоне. Только бы от костылей избавиться...
Выйдя как-то на стук в калитку, Григорий увидел улыбающегося одноклассника Лешку Громадина, первого заводилу в классе и грозу всех садов в поселке. Правый рукав демисезонного пальто был заправлен в карман.
— Хорош? — дохнул винным перегаром Лешка.
— Да и я не плох, — пристукнул Григорий костылями.
Поцеловались.
Мать на радостях сбегала в магазин за «горяченьким», поставила на стол хищно пофыркивающую яичницу, домашние соленья.
Лешка, выпив пару рюмок, совсем раскис. Размазывая по лицу пьяные слезы, он совал то Григорию, то матери пустой рукав пиджака, с надрывом в голосе задавая один и тот же вопрос:
— Куда же я теперь? Куда же я теперь?
Но что они могли ему ответить?
— Хоть бы левую оторвало, — улучив момент, шепнула мать Григорию. — И то легче было бы человеку. Ну, правда, куда он теперь?
