— Все называют свою фамилию, и я тоже решил форму соблюсти, — отбросил волосы Пастухов. — Ну, да дело не в этом, а вот в чем: уж очень мы хотим все объекты выдать «на-гора» чуть не в один день. Во-первых, так не получится — и людей не хватит, и материально-техническое обеспечение не позволит. Во-вторых, самим проектом, утвержденным правительством, установлена очередность сдачи объектов. А что получается? Сернокислотный цех — последняя очередь комбината, а на нем сейчас заняты два стройуправления — третье и одиннадцатое. Обогатительная фабрика через несколько месяцев должна дать первый концентрат! Так на ней если два десятка людей работают ежедневно — и это хорошо!
— Ты про стекло скажи, Николай! — послышался голос.
Пастухов провел рукой по седине, вздохнул.
— Со стеклом, вообще, анекдот...
— Надеюсь, не очень соленый? В таком обществе рассказывать можно? — чуть наклонил голову Ходжаев.
— Не можно, а нужно! В сернокислотный цех люди придут, когда мой внук в школу пойдет. А пока его в ясли на руках носят. Но два вагона стекла для цеха уже забронированы на складе, сантиметра не выпросишь. У нас же, на механическом, голые рамы с момента пуска стоят. Неужели вторую зиму будем работать в холодильнике?
— Вы раньше где-нибудь говорили об этом? — с сердцем вырвалось у Ходжаева.
— Где только ни говорили, и с кем только ни говорили, — махнул рукой Пастухов. — Если бы разговорами можно было стеклить окна — на весь комбинат хватило бы.
Ходжаев заметно помрачнел.
Когда Григорий получил приглашение на эту встречу, он решил, что обязательно выступит. Но сейчас, слушая, как выступают другие, он чувствовал какой-то холод в груди; больная нога тихонько подрагивала.
«Так и не выступлю, побоюсь. Пока соберусь, все закончится...» — и неожиданно для себя попросил слова.
— Давай, Гриша, — одобряюще улыбнулся Ходжаев.
— Может быть, я не прав — не знаю, — Григорий с облегчением почувствовал, что от холода в груди не осталось и следа. — Только мне кажется, что мы слишком много в кабинете у парторга говорим о хозяйственных делах.
Григорий уже заметил — когда Ходжаева что-то заинтересует, он откидывается к спинке стула. Откинется он сейчас или нет?
Схватившись руками за стол, Ходжаев уперся в спинку стула. Григорий чуть заметно усмехнулся.
— Здесь, конечно, тоже говорить об этом можно, нужно, даже обязательно нужно! Но, мне кажется, мы должны говорить не только об одних хозяйственных делах.
— Партии до всего есть дело, — наставительно произнес Трофимов, поблескивая из угла очками. — И в первую очередь до хозяйственного строительства. Не говорить здесь о хозяйственных делах — значит, в молчанку играть.
— Зачем же в молчанку? — спокойно парировал Корсаков. Ходжаев с интересом продолжал наблюдать за ним. — Вы, товарищ Трофимов, видели, как у нас рабочему классу премии вручают?
Трофимов тихонько кашлянул в кулак и покачал головой.
— Не прогрессивку, а именно премии. Знаете, Рустам Ходжаевич, — повернулся Григорий к парторгу, — это же просто издевательство. Приходит кассир в гараж, зовет, к примеру, Корсакова:
— Гриша, иди гро́ши получай!
— Какие гро́ши?
— Еще спрашивает, какие! Гро́ши ж не пахнут? Хотя нет, эти вроде пахнут... Премией!
— А Голованову есть премия?
— Сейчас посмотрю. Здесь вас вон сколько! Разве всех упомнишь?
— Но ведь премия — это награда! Почему же мы к ней так относимся? — Григорий помолчал, все тоже молчали, ожидая, что он скажет дальше.
— И вообще, — продолжал Григорий, — в нашей работе уж слишком много формализма, как пишут в газетах. Не знаю почему, зачем, но ведем мы себя довольно часто, как нянька.
— Только неумная нянька, — раздался спокойный голос Пастухова.
— Конечно, неумная, — повернулся к нему Корсаков, — умная не будет ребенка день и ночь на руках таскать. Наоборот, она его вот с такого возраста, — показал Григорий на полметра от пола, — будет приучать к самостоятельности. А у наших «ребят», если не внуки, то дети наверняка есть. Мы же им ни одного шага сделать самостоятельно не позволяем! Все за них сами думаем, делаем, додумываем-доделываем.
В углу, где сидел Трофимов, послышался стук отодвигаемого стула.
Григорий повернулся туда. Он говорил для всех, но видел перед собой одного Трофимова. И в голосе его звучала неприкрытая горечь.
— Мне, например, иногда бывает просто стыдно ребятам в глаза смотреть! Они же сами прекрасно понимают, что к чему и почему! Это же не пижоны какие-то, а настоящий рабочий класс! С ним можно горы свернуть!
— Что мы и делаем! — бросил реплику Ходжаев.
Расходились далеко за полночь.
— Не надоел я тебе еще за сегодняшний день? — потянул Ходжаев Григория за рукав.
— Рустам Ходжаевич! — остановился Григорий в дверях.
— Почему вы ничего не записывали, даже пометок не делали? — спросил Григорий Ходжаева, когда они последними вышли на улицу.
