— Ты, Гриша, можешь и постоять немного! — бросил Ходжаев. — Чует сердце, что тебя в президиум изберут...
Григорий ничего не ответил, и Наташа увидела, что он волнуется, не скрывая этого и, наверное, даже не замечая.
Из первого ряда было очень хорошо видно, как блестят глаза и горят щеки у Григория, какими неловкими от большого смущения стали его движения, как старается передать мужу Анна Петрищева хоть часть своей, на этот раз небольшой, смелости...
Говорил Ходжаев недолго, но долго жал руки корсаковцам, поздравляя их с большой победой. А с Григорием он крепко, по-мужски, расцеловался под аплодисменты всего зала.
Когда дали слово Григорию, Наташа невольно опустила глаза. Она боялась, что волнение помешает ему выступить просто и хорошо, что он покажется смешным в своей детской робости. Но с первых же слов голос Григория набрал силу и гремел над полутемным затихшим залом.
— Именно желание сделать свою жизнь красивой, интересной, — Григорий чуть замялся, подбирая какое-то очень нужное ему слово, — полезной людям, — нашелся он, — желание оставить свой след на земле и привело всех нас сюда, где были только горы. Только одни горы. А теперь? — махнул он рукой в сторону окна. — Я никогда, даже на минуту, не пожалел о том, что выбрал эту дорогу в жизни. И клянусь, что никогда не сверну с нее!
...Огромная площадь у главного входа на комбинат. В обычные дни, даже в часы смены, когда из ворот выплескивается не одна сотня человек, она все равно кажется пустынной. А сегодня здесь яблоку негде упасть, и за тысячеголосым разговором еле слышна медь оркестра. Вдруг все стихло, и снова взорвалась площадь.
— Едут! Едут!
По живому коридору к обтянутой кумачом трибуне подкатило несколько машин.
— Гостей-то сколько! — раздалось в толпе. — Из Москвы... Из Ташкента...
В воздухе замелькали букеты цветов, флажки. Буря аплодисментов пронеслась по площади, вырвалась на улицы города и улеглась где-то там, у подножия гор.
Короткий митинг Григорий простоял, как в полусне, и только когда, извиваясь, словно живая, упала на землю алая лента, преграждавшая вход на комбинат, когда в ласковую синь неба вместе с голубями взмыл торжествующий гул, он снова ощутил на своих плечах легкую, приятную тяжесть, почувствовал локти стоящих рядом жены и матери.
— Вот он... ваш след на земле, — задумчиво произнесла мать, глядя на играющие с солнцем огромные, во всю стену заводских корпусов окна.
Григорий оглянулся по сторонам. Стоящие рядом, плечом к плечу люди показались ему удивительно похожими друг на друга, как дети одной матери. Наверное, их роднили взволнованно блестевшие глаза, восхищенные улыбки, с которыми они смотрели на дело рук своих. Ведь это был их большой след на земле! И для многих, может быть, первый в жизни...
В приемной начальника Управления внутренних дел генерала Сафарова сидели несколько человек, но секретарь сразу же поднялась навстречу Хаджиханову.
— Икрам Сафарович сказал, чтобы вы зашли к нему немедленно, без всяких докладов...
Генерал по обыкновению вышел из-за стола.
— Здравствуй, Абдулла Хаджиханович! — заговорил генерал, усаживая полковника в кресло и садясь сам. — Дела такие складываются, что мне в первую очередь надо с тобой совет держать...
Хаджиханов буквально каждый день виделся с генералом и всегда не переставал удивляться по-девичьи синим глазам на смуглом лице начальника. И роста они были одинакового, и крепко сбитые, налитые силой фигуры у обоих, только один по-восточному темноглазый, а зрачки второго, казалось, вобрали в себя всю васильковую синь июньского луга средней полосы России. Сегодня же и глаза генерала были непривычно темными.
— А что случилось, товарищ генерал? — спросил Хаджиханов. Генерал вместо ответа протянул ему испещренные красным и синим карандашами два листка бумаги.
— Ты только посмотри, полковник, что делается! — пристукнул генерал кулаком по столу, и Хаджиханов недоуменно покачал головой, еще даже не пробежав глазами бумагу: такое с генералом случалось совсем не часто...
Из-за серых, унылых, вплотную подступавших к степному аэродрому барханов, не утихая ни на минуту, дул раскаленный ветер, будто решивший до конца испытать терпение ожидавших вылета пассажиров. Недавно высаженные молодые деревца с поникшей, пожухлой листвой не только не давали желанной тени, но, казалось, сами не меньше, чем люди, изнывали от жары. И даже чудилось, что стоявший неподалеку от маленького здания аэровокзала самолет АН-24 тоже измучен нестерпимым зноем, что его крылья больше, чем обычно, пригнулись к земле...
К широкому, врезанному в стену окну, над которым красовалась многообещающая надпись «Буфет», проталкивались, тут же разочарованно отступая назад, люди. Кроме консервов и пожелтевших от времени пачек печенья, на полках буфета в зале ожидания ничего не было.
— Хоть бы простой водой торговали, и то бы людям легче было, — негодовали пассажиры.
