– Девчонка родилась, не иначе, в рубашке!
– Что ее спасло, Юрий Владимирович? Что? – приставали к папе.
– Бесстрашие и доверчивость ребенка. Только это, – задумчиво произнес папа. Мама с трудом переводила дыхание.
Мои друзья – артисты. Чижику – шесть лет. Он работает акробатом. У него красивый костюм и лакированные башмаки. Каждый вечер ему завивают щипцами чубчик, и Чижик выходит из гардеробной, чтобы посмотреть на меня победителем, а я тотчас забываю, что в драке побеждаю я, а он обычно бежит жаловаться.
Вечерами мне очень грустно. Чижик работает по-настоящему. Нонна Луговая еще не выходит в манеж, но утром она репетирует, а я… Я по-прежнему играю с животными. Только теперь играть бывает скучно.
– Папа, ну когда же я буду работать? – пристаю я к отцу.
– Подрасти сначала. Будешь слону по плечо, и я раз решу тебе войти в манеж, – смеется папа.
Я 6evy в слоновник. Меряюсь ростом с Лили. Я ей только по колено.
– Наташа! – зовет меня Нонна. – Идем с нами гулять! Нонна добрая. У нее есть братья. Она водит их за руки,
и сейчас мы идем в палисадник при цирке.
Давайте играть в колечко, – предлагает Нонна. Садимся рядком на скамеечку. Нонна обходит нас, делая вид, что каждому в ладоши кладет колечко.
– Кольцо, кольцо, ко мне! – кричит Нонна.
Я вскакиваю, мне становится весело. Я отдаю колечко младшему брату Нонны – Славику.
Кольцо, кольцо, ко мне! – кричу я. Все молчат, а Славик с удовольствием перекатывает языком из щеки в щеку железное колечко, которым мы играем.
– Славик! – строго окликает его Нонна. – Нельзя, сейчас же выплюнь, не то проглотишь!
– Нонна, пойдем обратно в цирк. Там мой папа репетирует. Пойдем, – тороплю я Нонну, видя, как из цирка вы ходит Чижик.
– Нет, Наташа, мальчикам надо гулять. Ты иди сама, ладно? Мальчики должны дышать свежим воздухом.
Чижик останавливается подле незнакомых мальчишек. Хорошо ему! – вздыхаю я. – Он работает, и его все знают!
Как он быстро подружился с мальчиками. Нонна молча поправляет Славику воротничок. А Чижик, словно назло, подходит к нам и пренебрежительно бросает:
– Расселись! Делать нечего?
Мы играем, – укоряет его Нонна и, обернувшись к мальчикам, которые подошли вместе с Чижиком, говорит – Хотите играть с нами? Пожалуйста. Будем рады!
Сидим на лавочке, болтаем.
– У нас дома растут яблоки, – рассказывает один мальчик,
– Мой папа с юга привез пальму, и она растет у нас прямо дома, в комнате, – говорит другой.
Я сосредоточенно ломаю голову, что же растет у нас в цирке. Мой взгляд падает на рекламу, облепившую фасад яркими пятнами.
– А у нас в цирке вот что всегда быстро растет, – показываю я на афиши.
– Ха-ха-ха, – смеется Чижик, а за ним и остальные.
– Может быть, ты скажешь им, что работаешь в цирке? – злит меня Чижик. – Никакая она не артистка. Про сто лгунья-болтунья.
– Не задирайся! Наташа еще маленькая. Подрастет и будет дрессировщицей. У нее зато есть настоящий слон, защищает меня Нонна.
По я оскорблена: я не артистка. Ребята не замечают моей обиды, они с интересом разглядывают меня.
– У тебя и вправду есть слон?
– Да!
– Какого он цвета?
– Темно-синий, – отвечаю я.
– Слушайте ее больше. Слоны темно-синими не бывают, – прерывает меня Чижик, Ребята отворачиваются.
Я в слезах убегаю в цирк.
– Лиля! Лилечка-а! – всхлипываю я. В сумерках конюшни слониха действительно темно-синяя. Я сказала правду. Моя азбука цвета букв, слов складывалась в цирковой конюшне, и я отвечала так, как видела, как знала.
Жизнь – это когда животное с радостью бежит на репетицию, с удовольствием дремлет после сытного обеда и гневно рычит на обидчика.
Смерть – это когда клетка пуста, на прутьях тоскливо висит мешковина и кругом разлит запах дезинфекции.
Я уже умела чувствовать жизнь и по-своему понимать смерть, но было третье – недоступное для меня, то, что, по словам мамы, начинается с жизнью и кончается со смертью: работа. Я хочу работать. Я буду работать. Утираю слезы и вихрем врываюсь в группу животных к папе, в манеж.
– Что все это значит? – папины брови грозно сомкнулись.
– Я пришла репетировать, – я решительно наступаю на папу.
Баловаться изволь за кулисами. Уходи, ты мне мешаешь.
Я пришла на работу.
– Ну и упряма же ты, дочка. Ладно, считай, что я тебя взял на работу. Вот шамбарьер, возьми его, пойди к гарде робной да поучись им щелкать.
Шамбарьер – хлыст, кнут, бич, только сделан он по-особому. Похож он на удочку, А щелкать им трудно. Шам-барьер – в три раза больше меня. Шамбарьер – перевожу на свой лад: шам – значит есть, кушать, барьер – само собой разумеется, я его знаю. Значит, папа их заставляет всех сделать невозможное: съесть барьер. Должно быть, в наказание.
«Та-ак!» – соображаю я и вмиг выскакиваю в палисадник. Чижик, конечно, там, красуется перед ребятами. «Держись теперь, я тебя заставлю съесть барьер!» – думаю я.
Через несколько минут я, насупившись, упрямо молчу, стоя в углу. Мама сидит растрепанная у гримировального столика, ждет с репетиции папу.
– Кто тебе дал шамбарьер? Пожалуйста, можешь молчать. Тогда тебе придется говорить с папой.
Наконец появляется папа.
