– Полюбуйся! Побила шамбарьером Чижика. Ума не приложу, где она взяла шамбарьер?
– Я дал, – виновато отвечает папа.
– Зачем? – произносит мама так, что мне кажется, будто папа сейчас встанет рядом со мной в угол.
– Она мне мешала репетировать, я должен был от нее отвязаться.
– Отвязаться! – вскрикиваю я и начинаю неистово реветь.
– Твое легкомыслие! Неужели ты не понимаешь, ведь перед тобой ребенок. Ты солгал ей. В пустяках обман полбеды, но в этом…
– Зина, – перебивает папа. Всегда, волнуясь, папа называет маму по имени, а вообще – «мама». Вслед за ним многие в цирке мою маму тоже называют мамой.
– Зина, ведь я не могу рисковать ею. Четыре года ребенку, а ты требуешь, чтобы из нее делали дрессировщика! Рано!
– Во-первых, не я требую этого, во-вторых, я не хочу, чтобы девочка росла злобной и завистливой. Оглянись и реши: оставим ее в Москве, пусть растет без цирка…
– Моя дочь. Буду сам воспитывать! – злится папа.
– Тогда поступай правильно. Она не отличается от других детей здесь ничем, пусть живет цирком так же, как все. Не надо оберегать ее. И главное, от чего: от умения трудиться! Надо было начинать не с обмана. Господи, хоть бы свое детство вспомнил, – мама недовольно отворачивается от нас, затем берет дедушкину фотографию и ставит перед папой.
– Понял! Чтобы так. же, да?
Мама кивнула головой.
– Умница, – целует папа мамину руку. – Значит, «играя, поучай». Наталья, за мной! Идем, дрессировщик. – И, смеясь, мы шагаем с папой к манежу.
Меня воспитывает папа. И характер у меня папин. Все говорят: «Нашла коса на камень». Отец стоит рядом и своей рукой направляет мои движения. Я сжимаю шам-барьер и чувствую, что хочу сесть отдохнуть. Перед нами в манеже четыре тумбы, на них вазы. В вазах голуби. Я должна работать с маленькими пони. Их тоже четверо – небольшой конный номер. Лошади плавно, цепочкой бегут по кругу. Взмах руки, и они идут парами. Еще взмах – и пары двинутся навстречу друг другу. Щелчок шамбарьера – и каждая из них огибает тумбу. Опять щелкает шамбарьер. Вазы раскрываются, и голуби садятся на попоны, плотно покрывающие лошадиные крупы. Новое движение руки – и лошади передо мной. Стоят шеренгой – голова к голове. Указательный палец руки опускает их на поклон. Голуби летят ко мне. Я в всплесках голубиных крыльев. Протягиваю вверх руки – и лошади взмывают на хоф, или просто трепещут, стоя на задних ногах.
Трудно держать шамбарьер, но еще труднее запомнить правильные движения. Отец в работе сердитый. Нет-нет да и прикрикнет. Я собираю все силы, чтобы не плакать.
– Кому я говорю, влево руку, влево, – командует отец.
Я не успеваю сообразить, где левая сторона, как моя рука тянется вперед, и сбитые с толку лошади шарахаются от меня к барьеру.
– Она – бестолочь, – устало, в отчаянии сетует отец, сдавая меня маме. Мама ласково прижимает меня к себе.
– Юра! Ты не прав. Ты хочешь, чтобы она взяла акорд. Верный, нужный тебе. Но как она сможет его одолеть, не зная нотной грамоты?
– Ах, не в этом дело. Я не могу уследить за ней. Сбивает лошадей, сует им в зубы пальцы. Ты понимаешь меня, мама, она мала.
– Папочка, я хочу работать! – упавшим голосом твержу я.
– Будешь еще работать! Рвение какое! А! Что мне делать?
– Обедать, – подсказывает мама.
Мама с нами, мы забываем обиды, распри, бодро шествуем по улице в гостиницу. Останавливаемся у края тротуара переждать движение машин. Мама, лукаво улыбнувшись, обнимает нас.
– Ну, посмотрите-ка! Кто это, Наташа? Ответь.
– Милиционер, мамочка, – радостно кричу я.
– Регулировщик! – поправляет папа и, перехватив мамин взгляд, продолжает: —Наталья, гляди на его палочку. Какая она?
– Как у Кио. Волшебная.
– Эх, дочка! Палка простая. Руки умелые, – грустно заканчивает отец.
– Опять за свое. Подожди. Нечего горевать. Покажи нам обеим правила движения для лошадок. Мы позанимаемся, и Наташа станет регулировщиком на манеже. Да?
– Да! – киваю я.
– Теперь скорей, скорей домой обедать! – подгоняет нас мама.
«Домой». Странно, но слово «дом» в моем понятии было равнозначно с мамой. Не было у нас обжитых стен, привычного дома. Была сплошная цирковая карусель. Бежали дома, гостиничные стены, вагонные койки, бежали пути. Однако если рядом была мама и мы обедали, пусть даже постилая устаревшую афишу, как скатерть, – это значит было дома. Может, поэтому многие в цирке мою маму тоже называли «мама». Она умела быть для них родной, надежной, как дом, в котором живут, вырастая, люди.
Как мне стало просто, легко утром запомнить правила движения для лошадок. Нонна, Чижик, Слава и мама играли со мной. Они были лошадками, а я – дрессировщик.
У меня в руках был ивовый прутик, вместо шамбарьера. Им я ловко управляла, чувствуя себя регулировщиком. Мама хлопает в ладоши, и игра-репетиция кончается.
– Кто-то не любит пить рыбий жир? – хитро смотрит мама на нас.
– Мама Зина, я люблю! – тянется к маме Ноннин Славик.
– Молодец! А вот посмотрите, как его пьют морские львы. Хотите? – спрашивает мама.
