Блуждая испуганными глазами, Огрызков увидел Бобина. Тот завязывал провиантскую сумку. Обнаженные глаза его обдали Тита Ефимовича холодом насмешливого прозрения.
Огрызков закричал на него:
— Мои слова не тебе слушать!
— Поздно приказываешь уши заткнуть! Ты, может, хотел бы и глаза мне выколоть?.. И тоже опоздал. Я видал, с кем ты душу отводил.
— С кем? — подступая к Бобину, озлобленно спросил Огрызков.
Тут опять где-то на востоке прорвалось небо, и там прерывисто загудело, и равнина опять отозвалась суровым, прерывистым эхом.
Бобин спросил:
— Ты, Титка, значит, уверен, что гостинцы посыпались на головы Сереги Позднякова и его помощников?.. И ежели так, то чего ж не радуешься? А ведь нам с тобой положено радоваться.
И они схватились. И оба сразу же почувствовали, что коса нашла на камень, что схватка у них будет долгой и может кончиться тем, что кто-то из двоих не успеет высказать наболевшего и умолкнет навсегда. И в схватке они спешили кратко выразить то, что было главным в эти минуты.
Б о б и н. Гадюка!.. У тебя, значит, душа изболелась по красным?
О г р ы з к о в. Фашистский выродок, тебе ли понять, что душе человека в такую пору родимое дороже всего на свете!..
Б о б и н. На! — И бьет.
О г р ы з к о в. Возьми и ты! — И тоже бьет.
И дерутся, дерутся… то катаясь по траве, то вскакивая, бьют один другого кулаками… Потом, опять схватившись, падают на траву. И никто не видит на этой притихшей равнине, освещенной сентябрьским полуденным солнцем, располагающим к светлым раздумьям, как страстны и дики они в своем озлоблении… Только сорока, пролетавшая над этим местом, задержалась на телеграфном столбе, уставилась на них и тут же, огласив тишину равнины громким стрекотанием, быстро улетела в сторону кленового леса, примыкавшего к белостенным постройкам поселка.
Б о б и н. Я ж видал, с кем ты, гад, душу отводил! С Серегой Поздняковым! Он же был главный красный в хуторе! Это ж он выпроваживал нас из хутора. Это ж он сказал на прощанье: «Катитесь отсюда! Такой оборот для вас получился!» А ты с ним около мостка как с родным братом!..
То ли потому, что у Бобина ослабели руки, то ли потому, что ему хотелось отдохнуть, Огрызков, оказавшись снизу и не чувствуя особых стеснений, не двигался и отчетливо слышал каждое слово Бобина.
Б о б и н. Или, может, того, о чем толкую, никогда не было?
Огрызков, как бы очнувшись, сбрасывает с себя Бобина, бьет его и приговаривает:
— Ну было, было!.. Так когда это было? Сколько же дум передумано за эти годы! И теперь вот «они»…
Рука Огрызкова, занесенная для очередного удара, застывает в воздухе: ее останавливает уже знакомый зудящий звук. Но слышится он теперь яснее, резче. Скосив взгляд, Огрызков увидел самолет. Он летел значительно ниже и в полете держался дороги.
Самолет стремительно приближался к ним. Огрызков закричал:
— Союзник летит тебе на выручку! Он может из пулемета!.. Сволочь! Пусти!
Бобин и сам уже прислушивался не к зудящему гулу, а к оглушительному треску самолета. Он испуганно разжал онемевшие руки, освободив Огрызкова.
Тит Ефимович пробежал пять-шесть шагов, чтобы быть хоть немного дальше от дороги, и упал в низкорослую полынь. Отсюда он видел, как Бобин, согнувшись и озираясь, пробежал мимо… как самолет, резко снизившись до высоты птичьего полета, продолжал лететь вдоль дороги. Теперь он уже грохотал — так был близко!.. Последнее, что видел и слышал Огрызков, — с самолета и в самом деле к земле потянулась злая стучащая строка, потом другая. По кустам берестка, за которыми мгновение назад скрылась широкая согнутая спина Бобина, пробежала дрожь один и другой раз.
Тит Ефимович теперь уже ничего не видел: он зажмурился и уткнулся в полынь как можно глубже. Он ни о чем не думал. Его тело само собой сжалось в предчувствии, что с самолета каждую секунду могут дать новую пулеметную очередь… Но грохот самолета стал удаляться и удаляться.
Вместе с первым вздохом облегчения Огрызкова обожгла мысль: «А что же с Бобиным? Пули-то прошлись по тем кустам, в какие он нырнул».
За кустами — скат в неглубокий овражек. На травянистом дне его сидел Бобин и корчился, сжимая правое плечо. Подбежавшему Огрызкову он сердито промычал:
— Перевяжи. У тебя же есть бинт…
Огрызков на лесных порубках помогал фельдшеру в работе: перевязка для него была хорошо знакомым делом. Он сделал ее аккуратно и быстро. Перевязывая, Тит Ефимович убедился, что пуля задела лишь мякоть предплечья, рана была, можно сказать, несерьезной. Ему стало даже немного весело, и он сказал:
— Союзник твой неразборчивый. Надо было меня, а он скоблянул тебя.
— При такой скорости и с вышины ему трудно было понять, кто из нас чего стоит. Вот встречусь с ними на земле, на короткой дистанции, и тогда договоримся, в кого им положено стрелять.
Огрызков послушал и уныло проговорил:
— Семка Бобин, а может, я тебя зря перевязал? Ты же та самая сволочь, с какой я минуту назад был в смертельной схватке?
— Был. Я бы опять с тобой… Да негож… Заживет рана, тогда другое дело. Тогда полностью выскажемся один другому. Перед дракой выскажемся.
