«Значит, правду говорили, что «они» налетали на табуны скота и на людей, угонявших стада на восток?»
В десятке шагов от дороги Огрызков увидел голову лысой коровы, одну голову с прямыми небольшими рогами, с широко раскрытыми глазами, а в глазах этих, не успевших закрыться в гибельное мгновение, и в мертвых горел страх и виделось огромное желание рвануться вперед… Огрызков подошел ближе и в запыленных высоких кустах подорожника увидел телка с разорванным животом, с оторванными задними ногами. Огрызков заметил, что на лбу теленка почти в точности такая же лысина, как и у коровы: белый кружок и от него вниз, к ноздрям, тонкая полоска.
«А ведь это она его кинулась уберечь. Это ж ее дитё».
Огрызков как-то безотчетно обнажил голову… Он, может быть, простоял бы на этом месте подольше, но волна слабого ветра обдала его пресным запахом тления. Уходя отсюда, он вспомнил слова худенькой, еще проворной старушки, хозяйки той избы, где они с Семкой провели минувшую ночь: «В Продольной низине «ихние» самолеты немало погубили скота и людей. А главнее (она так выговаривала слово «главное»), «они», супостаты, распугали ту птицу, что очищает от мертвого. Чижолый запах долго будет там стоять. Мы тут остались стар да мал. Нам всего мертвого не накрыть могильной землицей».
Тит Огрызков и Семен Бобин встретились в крутой лощинке — там пересеклись их пути. Там и выяснилось, что Бобин шел сухим, травянистым руслом овражка и своим посвистыванием звал попутчика на скрытую дорогу. Огрызков же забывал о предосторожностях. Он так хотел увидеть родные места, что отказывался поверить, что кто-нибудь задержит его на дороге. Попутчики не раз из-за этого спорили, ругались.
Ругались они и сейчас.
Семка Бобин — маленького роста, с козлиной сивой бородой, выпяченной вперед. Бороду он не брил и не подстригал с одним умыслом: хотел выглядеть значительно старше своих лет. При ходьбе сутулился и хромал то на одну, то на другую ногу… А это уж он делал, чтобы разжалобить кого нужно. Глаза у Бобина обнаженные, большие. Чаще они выражают насмешливое пренебрежение. Сейчас в его глазах как раз такое выражение.
— Ты и в самом деле не слыхал, как я тебе свистел? — спрашивает он Огрызкова.
— Вроде слыхал, — отвечает Тит Ефимович.
— А чего же не шел?
— О своем думал.
— Это о чем же?
Огрызков рассказывает о том, что он видел на месте бомбежки, о том, что его расстроило, и не на шутку.
— Ты никак и слезу пустил?
— Слеза моя, когда захочу, тогда и пущу.
— Твое право, — усмехается Бобин. — Ладно, отойдем в сторонку от дороги. Маленько подзаправимся…
Огрызков, подавленный всем виденным, уныло шел за Бобиным.
Уселись на траву, и, следуя примеру попутчика, Огрызков снял заплечную сумку. Из меньшей сумки достал вареные картошки, а из совсем маленькой — соль. Стол ему заменила клеенка, формой и размером такая, как папка, в какой хранились дела осужденных. Выложил на клеенку и вдвое свернутую толстую пышку и нехотя стал жевать.
У Бобина стол был побогаче: из того поселка он принес два круга домашней колбасы и несколько головок луку. Он отрезал кусочек колбасы и, будто Огрызков уже отказывался от угощения, сказал:
— А может, все-таки попробуешь?
Огрызков не ответил. Он даже немного отвернулся, чтобы не видеть, с какой жадностью его попутчик будет есть колбасу.
Бобин с громким хрустом раскусил луковицу… Огрызков из опыта знал, что теперь Семка не проронит и слова, пока не насытится. Заговорит лишь тогда, когда уберет остатки еды, вытрет взмокревший лоб… и уж тут приготовься выслушать его выговоры и упреки.
Тит Ефимович улыбнулся: «Есть он будет долго. Отдохну от него».
Не успел Огрызков так подумать, как послышался зудящий звук — такой, будто его издавал огромный овод, что жалит скот и пьет кровь. Звук этот доносился откуда-то оттуда, где по-прежнему стыли белые облачка, похожие на крохотные парусники.
Самолет стал заметен глазу на большой высоте, чуть ниже самых высоких облачков, и в сравнении с ними он казался то ли муравьем, то ли просто точкой. Точка описала три-четыре круга и уже по прямой двинулась на восток.
Тит Ефимович перестал есть. Он с опасением подумал: «А ведь летчик с вышины, наверное, видит дорогу, держится ее направления…» — и невольно вздохнул.
— Теперь можно и не вздыхать. Нас он миновал. Будем опять жевать на здоровье, — насмешливо заметил Бобин.
— Хочешь жрать — жри сколько влезет! А только не мешай мне слушать.
Огрызков так побледнел, так строг был, когда выкрикивал эти слова, что Бобину пришлось замолчать.
Еще несколько секунд доносился замирающий зуд самолета, но от него самого уже и темной точки не осталось. И тут же Огрызков услышал что-то такое, будто там далеко прорвалось небо и посыпался прерывистый гул… Равнина отозвалась на этот гул суровым и тоже прерывистым эхом… Тит Ефимович почувствовал, как сразу стеснило ему дыхание, и сами собой вырвались его горячие слова:
— Да ведь это на них обрушилась страшная невзгода! Больше никто не проезжал в ту сторону!..
