Фиёна к «глухонемому» проявила глубокое сочувствие: насовала ему в карманы пирожков, дала «на поправку» кусок сала… И тут же заспешила:
— Вы — через калитку, к той леваде… А дальше стежка выведет вас на дорогу, а мне надо по колхозным делам! — С усмешкой подсунула под косынку белую прядь волос и побежала.
«Какой душевный человек эта Фиёна!» — подумал Тит Огрызков, выйдя за калитку и направляясь в сторону вербовой левады, на какую указывала Фиёна.
Час был обеденный. Тихий. Казалось, что все окружающее подчинилось этой тишине и благоговейно молчало. Ровный, непрерывный звук, долетевший до Огрызкова с правой стороны, из-за пологого бугра, только усиливал тишину ясного, почти безоблачного дня. «А ведь звук долетает с колхозного тока. Там бы и мне неплохо потрудиться».
Он оглянулся: далеко ли отстал Бобин? И вдруг увидел не только Семку, но и Фиёну. Она была чем-то сильно взволнована. Обгоняя Бобина, старушка сторонилась его и бежала прямо к Огрызкову, видно, с какой-то непредвиденной бедой.
Тит Ефимович кинулся к ней навстречу. Схватив его за плечо, Фиёна торопливо заговорила:
— Мил человек, отними ты у своего дружка валенки! Он их снял с плетня!.. Что-то будто толкнуло меня! Дескать, Фиёна, оглянись! Я оглянулась и глазам не поверила: он, обиженный богом, глухой и немой, снимает с плетня валенки… Снял и понес! Он же не знал, не слыхал, чем они мне дороги! Разобъясни ему, если можешь!
Огрызков резко приказал Бобину:
— Отдай. — И побледнел. — Отдай. — И еще сильнее побледнел.
Блудливая улыбка забегала в выпуклых глазах Бобина. Он швырнул в сторону валенки и сказал:
— Из-за такой мелочи стали кричать: «Караул! Спасите!»
И замолчал.
Молчал и Огрызков. С его окаменевшего лица все еще не сходила бледность.
Фиёна подобрала валенки и тихо сказала Огрызкову:
— Вон он какой, твой глухой и немой!..
И она с валенками под мышкой быстро-быстро побежала к дому. Бежала и опасливо оглядывалась на тех двоих, кто так грубо обманул ее душевную доверчивость.
Тот, кто мог бы теперь понаблюдать за ними, удивляясь, сказал бы: «Чудаки, под ногами у них хорошо проторенная широкая дорожка, а они идут по ней как два волка: нога в ногу, и дистанцию строго соблюдают… Видать, обо всем уже переговорили и ни к чему у них нет общего интереса».
На первом же привале, на солнышке, подкрепившись Фиёниными пирожками, Бобин заснул.
Тихо было кругом. Шептались листья клена, уже прихваченные желтизной. Когда в их шорох стал врываться храп Бобина, похожий на стук колес на неровной дороге, Огрызков подальше отполз от него и скоро заснул.
Тит Ефимович не мог дать себе отчета, насколько продолжительным или коротким был его сон. Он мог поручиться только за то, что спал как убитый. К яви его вернули настойчивые толчки в бок. Открыв глаза, он увидел на корточки опустившегося перед ним военного человека с петлицами старшины. Бросилось Огрызкову, что бритое лицо сероглазого старшины выражало устойчивую твердость, когда он спрашивал:
— Кто вы? Откуда и куда идете?
Устойчивым и твердым оно оставалось и тогда, когда он разглядывал документы Огрызкова.
— А тот — с тобой? — указал старшина на спавшего Бобина.
Огрызков повел плечами так, что его можно было понять совсем по-разному…
— В одном деле помочь надо. Троих я подобрал, и вас вот двое…
— Помочь так помочь. — И Огрызков проворно встал.
— Буди его, и пойдем.
Огрызков разбудил Бобина, и они пошли… Шли высокими кустарниками. Старшина, локтями раздвигая ветки, шагал широко и твердо. Огрызкову надо было делать усилия, чтобы не отставать. В спешке оба забыли о Бобине или были уверены, что он, приотстав, тянется за ними.
На круглой поляне старшина остановился и не без удивления спросил Огрызкова:
— Как будто по списку одного не хватает?
Огрызков промолчал.
Старшина достал из бокового кармана френча часы. Глядел на них и прислушивался к окружающему. В кустарниках — ни единого шороха, ни тихого треска. Безмолвие этих секунд нарушала только серенькая птаха. Она кружила над полянкой и над головами старшины и Огрызкова и все высвистывала: «Чьи-и-вы? Чьи-и-вы?»
Старшина вздохнул и то ли птичке, то ли самому себе сказал:
— Сами знаем, чьи мы. — И сейчас же придирчиво спросил Огрызкова: — Ты тоже убежишь?
— Ни за что не убегу, — улыбнулся Огрызков.
— Это почему же?
— Хотя бы потому, что хочу хоть малым помочь армии. У нес сейчас самые горячие, самые неотложные дела.
— А почему же тот так не рассудил?
— Да потому, что гад — он и есть гад…
Загорелое, чисто выбритое лицо старшины помрачнело:
— Не пойму, почему гада выбрал себе в попутчики?.. Ну да об этом после. Пошли.
Вышли на проселок. С боков его обступали кусты. От постороннего глаза они скрыли бы всякого, кто решил тут пройти или проехать. Проселок был заброшенным: застаревшие колеи стали мелкими и поросли после летних дождей зеленым, низкорослым пыреем.
Вильнув влево, проселок неожиданно уткнулся в узкий, с глинистыми берегами овражек глубиной по пояс человеку. Его-то и забрасывали трое в гражданской одежде и один молоденький военный — ефрейтор.
