— С этой болезнью и курить отучишься, — проворчал он. — Потерял вкус к табаку. Горечь одна получается, — он криво усмехнулся.
— За месяц я отвык от домашней обстановки, — поддержал разговор Винокуров. — А у вас уютно.
— Вот обставились пока трофейной мебелью. Мы-то с собой ничего такого не привезли.
— А на этом инструменте играет жена? — кивнул гость в сторону пианино.
— Да, она до войны окончила консерваторию. Но этот инструмент сильно разлажен. Нет времени найти мастера. Вот за обедом она об этом моем упущении просто забыла сказать. — При воспоминании о жене глаза у Чащина стали озорными, он весь как-то приободрился. — Я бы свою семью тоже оставил во Ржеве. Но настояла Клава, и вот мы здесь все вместе. — Чащин задумался, уставившись в пол. — Редко встретишь женщину, мать, жену, чтобы она была так предана тебе даже в самое тяжелое для тебя время. А у меня такие годы были. В нашей семье произошло неприятное событие. Отец тогда работал инструктором всеобуча в селе. Стал приобщать селян к изучению военного дела. Кому-то это не понравилось, кто-то усмотрел в этом недоброе: мол, хоть и из батраков, а в первую мировую дослужился до прапорщика, награжден Георгием и теперь, мол, вон что затевает. Отца отстранили от работы. Пришлось вмешаться, написать в районные и областные инстанции, попросить заступиться за родителя. Они-то и объяснили сельским товарищам, что в спортивный комплекс БГТО вводит и военная подготовка. — Он усмехнулся. — Вот какие случаются курьезы. Клава тоже саратовская. Она из соседнего села. Ее родня хорошо знает нашу. Они, да и Клава, и словом и делом поддержали моего отца в трудную минуту.
Винокуров наклонился и пожал руку Чащина, лежащую на столе.
— Спасибо, Александр Лукич, за доверие, — проговорил он. — Такое обычно рассказывается только близким друзьям. Я постараюсь вам платить тем же. Правда, в моей биографии нет ничего выдающегося… Родители мои — сермяжные крестьяне из Ярославщины. Умерли в голодном двадцать первом году. Меня, полуживого, нашли местные комсомольцы и с обозом продотряда отправили в город, где я и воспитывался в детском доме. После десятилетки поступил в юридический институт, но война не дала закончить. До осени сорок четвертого служил в контрразведке. Освобождал город Луки в составе одного из соединений пятьдесят девятой армии, затем служил в Прибалтике и вот — к вам.
Вошла Клавдия Михайловна.
— Саша, пора принимать лекарства, — напомнила она, — и — в постель. Вы извините, Иван Алексеевич.
— Это вы меня извините. Совсем размяк, раскис. Забыл о времени. Пора и честь знать. — Он встал, попрощался с хозяевами и вышел.
День клонился к вечеру. Винокуров прошелся по улице, сделал так называемую разминку — студенческая привычка. После долгого сидения в читалке или на лекциях он любил пройтись по свежему воздуху. Сначала один, а затем с однокурсницей Леной. Эти прогулки иногда продолжались почти до самого утра. Потом шли на лекции, и так почти каждый день. И не уставали почему-то, а сейчас ни за что не согласился бы так гулять. Тогда было страшно интересно. И находили о чем говорить. Вскоре Лена стала его женой.
Винокуров остановился около здания, где размещался их отдел. Прошел через двор, у входа поприветствовал дежурного по отделу и направился в кабинет Чащина. Решил заняться папкой, о которой говорил ему подполковник.
В сейфе он нашел ее сверху стопки документов. На внутренней стороне обложки в бумажном карманчике — фотографии. На обороте первой он прочитал: «Юрий Гецей», на второй — «Станислав Осадчий». Фотографии Василия Зубана не было. «Странно, — подумал майор, — где бы она могла быть?» Решил потом спросить у Чащина. Гецей его не интересовал. Он получит свое, когда закончится следствие. Станислав Осадчий. С фотографии на Винокурова смотрел выпученными, как у рака, глазами белобрысый мужчина лет тридцати. Весь его облик производил отталкивающее впечатление. На оборотной стороне значилось:
«Рост 180 см, щуплый, альбинос, курит трубку». Прочитал:«Станислав Осадчий. 1917 года рождения. Украинец. Уроженец села Подгорцы Дрогобычской области. Отец его — владелец мыловарни. Осадчий переехал в Дрогобыч, где приобрел корчму».
— Ага-а-а, — протянул Винокуров, разглядывая еще раз фотографию бандита, — он, оказывается, корчмарь. То-то ж у него все на морде написано — обдирала мирской.
«Во время войны служил в карательной дивизии СС».
— Та-а-ак, — протянул майор, — эта птица понятная. Что же представляет собой его напарник?
