«Василий Тарасович Зубан. 1895 года рождения. Уроженец селения Старый Майдан Закарпатской области. Бывший лесничий. Участник националистической организации «Сечь».
Он стал перебирать бумаги в папке, все же надеясь отыскать фотографию Зубана. В это время зазвонил телефон.
— Майор Винокуров слушает, — поднял он трубку. — А, это вы, Свирин? Вы только что вернулись? Интересная новость? Прошу. Я вас жду. — Не успел положить трубку, как в дверь без стука вошел капитан Свирин. Винокуров пригласил его сесть к столу. — Рассказывайте.
— Буду краток. О Габоре договорился с председателем сельского Совета. Родственников не оказалось, поэтому его пока определяют в ближайший детский дом. За домом приглядят соседи… Тут вроде все в порядке. О контрабанде…
— Пока это терпит. Удалось ли узнать что о Василии Зубане?
— О Василии ничего никому не известно. Но позвольте доложить об одной встрече, которая произошла у меня в этом селе, — капитан уселся поудобнее и начал: — До войны я работал в Дрогобыче. Мне пришлось расследовать там дело об отравлении двух красноармейцев корчмарем Крамером. Его тогда судили, и дали очень длительный срок, я считал, что он сейчас должен быть в местах не столь отдаленных. Но каково же было мое удивление, когда я этого Крамера встретил на свободе. — И Свирин рассказал все, что с ним произошло.
— Итак, Борис Павлович, Крамер улизнул от вас? — заключил рассказ Винокуров.
— Я бы не сказал, товарищ майор, — раздумчиво заметил Свирин. — Допускаю, что корчмарь оказался проворнее и оставил меня с носом, но факт тот, что он зашел в дом Петра Зубана, что-нибудь да значит? Причем без какого-либо сигнала, явочным путем. Спрашивается, как мог Крамер вторгаться в чужой дом, когда отсутствуют хозяева? Петра нет, Каталина у нас. Мне показалось, что дверь ему открыл кто-то заранее, но кто?
— Возможно, вы и правы. Возможно, это одна шайка-лейка. Вы потом проверяли и в доме никого не оказалось?
— Я ждал, когда он выйдет, но не дождался. Ключ у меня был. Проверил. Никого. Окно во двор было не закрыто. Значит, ушел через него.
Иван Алексеевич с минуту о чем-то сосредоточенно думал. Затем, вскинув глаза на капитана, попросил:
— Взгляните на эти фотографии, — он передал ему портреты Гецея и Осадчего. — Может, кто-либо из них? Чем черт не шутит!
— Товарищ майор, либо мне мерещится, но на этом фото Крамер! — Капитан ткнул карандашом в портрет Станислава. — По национальности немец.
— А вы не можете ошибиться?
— Даю голову на отсечение, — горячо заверил Свирин. — Я бы его узнал из тысячи!
— Я вам верю. Но дело в том, что на снимке бандеровец Осадчий, и тут вот написано: «Украинец».
— С Осадчим встречаться не приходилось.
— Мне тоже, — успокоил его майор. — Исходя из предположений, получается, что Осадчий и Крамер — одно и то же лицо. Я думаю, мы кое-что можем узнать об этом интересном факте из допроса Каталины и Притулы. Что у вас еще?
— Я сделал снимок места, где появился корчмарь, — он показал его майору.
Винокуров внимательно вглядывался в изображение фотографии.
— Весьма любопытно… весьма… — пробурчал он себе под нос.
Капитан выложил ему еще несколько снимков, сделанных им там же.
Одинокий бук, метка на нем.
— Так, так, так… — забарабанил Винокуров пальцем по столу, — что-то напоминает схему Петра Зубана. Спасибо, Борис. Павлович. В этих снимках самая интересная ваша находка.
Бывший письмоводитель сельрады Павел Фабрици остался не у дел. С работы его выгнали за мошенничество и взяточничество. По его разумению, ничего особенного он не делал: выписывал подложные документы, за что брал небольшие вознаграждения. «Раньше больше брали, и то ничего, а тут мелочь всякая. И вот за эту «мелочь»… Эх-хе-хе…» — так думал Фабрици, уставившись немигающим взором в закопченный потолок.
Было часов шесть утра. Вставать не хотелось. Он повернулся к стене. Особенно не хотелось, чтобы жена увидела его проснувшимся. Мысли, одна чернее другой, обуревали его.
— Да-а-а, — вырвалось у него, как стон, — всему приходит конец…
Жена толкнула его в бок кулаком:
— Какой конец? — ворчливо спросила она.
— А тот, что я уволился по собственному желанию из сельрады. Надоело мне у них.
Жена заныла:
— Другие стараются выбиться в люди… а он… Ирод долговязый… Навязался на мою шею, — ткнула она его кулаком в затылок. — Опять шляться начнешь невесть где, — она запричитала, заголосила.
Павел поворочался на дощатой кровати, потом резко встал и вышел во двор.
Майское солнце ласково припекало. Он щурился, подставляя лицо под его негорячие лучи. «Не все же на работе, — успокаивал сам себя, — надо когда-то и отдохнуть. Бабам — абы мужик занят был, не пил. А тут — хоть пропади».
