— Черт побери, значит, вы искали людей постарше из моего окружения?
— И нашел их. Я узнал, что ваша жена — дочь богатого владельца недвижимости, жаждущего приобрести политическое влияние и в буквальном смысле слова финансировавшего вашу первоначальную кампанию, — имела более чем незавидную репутацию.
— И до и после, мистер Безымянный. Только я был последним, кто узнал об этом.
— Но вы это узнали, — твердо сказал Варак, — и в гневе и смущении стали искать себе другую подругу. В то время вы были убеждены, что ничего не сможете поделать со своей женитьбой, поэтому искали себе временное утешение.
— Это так называется? Я искал кого-нибудь, кто мог бы принадлежать только мне.
— И вы нашли ее в госпитале, куда пришли, чтобы сдать кровь, во время избирательной кампании. Она была дипломированной сестрой из Ирландии, которая проходила практику, чтобы зарегистрироваться в Соединенных Штатах.
— Дьявол, откуда вы…
— Старые люди весьма словоохотливы.
— Пи Ви Мангекавалло, — прошептал спикер, и глаза его неожиданно засветились, как будто воспоминание вернуло ему мгновения счастья. — У него был маленький итальянский ресторан с хорошей сицилийской кухней примерно за четыре квартала от госпиталя. Там меня никто никогда не беспокоил, и я считал, что никто не знает, кто я. Этот дешевый ублюдок, неужели он запомнил?!
— Мистеру Мангекавалло сейчас уже за девяносто, но он действительно помнит вас. Вы приводили туда свою очаровательную медсестру, а он обычно закрывал свой бар в час ночи и оставлял там вас вдвоем лишь с одним условием: тарантеллы в автопроигрывателе должны были звучать как можно тише.
— Прекрасный человек!..
— С исключительной памятью для человека своих лет, но, увы, без самоконтроля, характерного для более молодых людей. Он вспоминает детали, хотя и несвязные, рассказывает за кьянти такие вещи, которые никогда бы не рассказал еще несколько лет назад.
— В своем возрасте он имеет на это право.
— А вы ведь доверяли ему, мистер спикер, — сказал Варак.
— Да нет, — не согласился старый политик. — Но Пи Ви просто делал выводы, это было нетрудно. После того как она уехала в Ирландию, я заходил туда довольно часто, особенно первые пару лет. Я пил больше, чем обычно себе позволял, потому что никто, как я уже говорил, не знал меня и не интересовался, а Пи Ви всегда доставлял меня домой без всяких происшествий. Наверно, я слишком много болтал.
— Вы пришли в заведение мистера Мангекавалло и в тот день, когда она вышла замуж.
— О да, так и было! Я помню все, как будто это было вчера, помню, как вошел туда, но совершенно не помню, как вышел.
— Мистер Мангекавалло тоже абсолютно ясно видит этот день. Имена, страна, город… точная дата разрыва, вы ее назвали. Вот я и поехал в Ирландию…
Спикер резко поднял голову и посмотрел на Варака, его немигающие глаза сердито вопрошали: «Чего вы от меня хотите? Все прошло, все в прошлом, вы не можете мне навредить. Что же вам нужно?»
— Мы не требуем от вас ничего такого, о чем бы вы когда-либо пожалели или чего стали бы стыдиться, сэр, — ответил на этот немой вопрос Варак. — Можно провести самое тщательное расследование, и вы одобрите рекомендации моих клиентов.
— Ваших… клиентов? Рекомендации?.. Какое-то назначение в Палату?
— Да, сэр.
— Какого хрена я должен соглашаться, о чем бы вы там ни говорили?
— Потому что есть некоторые детали в Ирландии, о которых вы не знаете.
— Что еще?
— Вы слышали об убийце, называвшемся Тэмом О’Шентером, временном командире крыла «Ирландской республиканской армии»?
— Свинья! Пятно на гербах всех ирландских кланов.
— Он ваш сын.
Прошла неделя, и для Кендрика она стала еще одним подтверждением того, как быстро проходит слава в Вашингтоне. Трансляция слушаний комитета Партриджа была приостановлена по просьбе Пентагона, причиной чего, по его заявлению, послужила, во-первых, необходимость проверки определенных финансовых отчетов, а во-вторых, тот факт, что полковнику Роберту Бэрришу присвоили звание бригадного генерала и назначили на остров Гуам осуществлять надзор за этим важнейшим аванпостом свободы.
Некий Джозеф Смит с Семидесятой Седар-стрит в Клингтоне, Нью-Джерси, чей отец был в двадцать седьмом на Гуаме, разразился громовым хохотом, когда, сидя перед экраном телевизора, мял левую грудь своей жены:
— Ему влепили, крошка! И сделал это вон тот, как его там! Да я его просто обожаю!
— Мой Бог! — завопил Фил Тобиас, главный помощник конгрессмена, положив руку на телефон. — Это сам спикер палаты! Не помощник, не секретарь, а он сам.
— Может быть, тебе нужно дать знать другому «самому» об этом, — сказала Энни О’Рейли. — Он позвонил по твоей линии, а не по моей. Не болтай, дорогуша. Просто нажми кнопку и доложи. Он не из твоей лиги.
— Но это неправильно! Мне должны были позвонить его люди.
— Сделай это!
Тобиас сделал это.
— Кендрик?
— Да, мистер спикер.
— У тебя есть несколько свободных минут? — спросил уроженец Новой Англии с характерным акцентом.
— Да, конечно, мистер спикер, если вы считаете это важным.
— Стал бы я звонить какому-то говняному новичку, если бы не считал это важным.
