Максимальная надежность.
Защита от перехвата обеспечена.
Продолжайте.
Дневник был продолжен:
«Последнее донесение обеспокоило; инсофар, примененный мною, не раскодировал систему, применяемую Лэнгли. Я даже не знаю, были ли извлечены данные или нет. Субъект вступил в контакт. Наблюдатель говорит о его действиях, сопряженных с неизбежным риском — да, неизбежным, но не слишком ли это опасно?
Что он делает и как он это делает? Каковы его методы и с кем он вступил в контакт? Я должен иметь об этом точные данные! Если ему удастся выжить, мне понадобится каждая деталь, так как из деталей складывается обоснование всякой чрезвычайной акции, на выполнение которой толкает субъекта национальное самосознание и совесть.
Но выживет ли он или будет похоронен как еще одна статистическая единица и вместе с ним будет похоронена цепь несостоявшихся событий? Мои методы не могут дать окончательный и строго определенный ответ; они могут только дать оценку его потенциальных возможностей, которые превратятся в ничто, если он погибнет».
Четверо заключенных террористов были в наручниках. Двое из них сидели справа по ходу яростно дергающегося полицейского фургона, двое — напротив, с левой стороны. Кендрик примостился рядом с молодым безумноглазым фанатиком, который из-за заячьей губы говорил гнусаво и неразборчиво. Азра располагался напротив, рядом с грубым старым убийцей, который недавно бросил Эвану вызов и избивал его потом — это о нем конгрессмен думал вначале как о главном лице. У дребезжащей металлической двери фургона стоял охранник-полицейский. Левой рукой он держался за перекладину у крыши, пытаясь сохранить вертикальное положение. Через плечо правой был переброшен ремень автомата МАС-10. Одна-единственная очередь могла превратить четырех живых заключенных в четыре бездыханных трупа. Как и было предусмотрено, на кольце, прикрепленном к поясу, висели ключи, с помощью которых можно было снять наручники. Уходило время, драгоценное время. Минуты казались часами, а часы — днями.
— Вы сошли с ума, знаете ли вы это?
— Доктор, у нас нет выбора. Этот человек — Азра Голубой.
— Неверно, неверно, неверно! У Азры борода и длинные волосы — мы все видели его по телевизору.
— Он сбрил бороду и обрезал волосы.
— Вы уверены в этом, Амаль Бахруди?
— Да.
— Этого человека доставили пять часов назад с базара. Пьяница, важничающий клоун — и ничего более. Его товарищ сам себе перерезал глотку ножом полицейского.
— Я был там, Файзал. Он Азра, брат Зайи Ятим.
— Вы поверили ему на слово?
— Я беседовал с ним, слушал его. Священная война этого человека направлена не против Аллаха или Христа. Он борется за выживание в этой жизни, на этой земле.
— Безумие. Все вокруг нас сумасшедшие.
— Что велел Ахмет?
— Делать, как вы предложили, но вы должны подождать его полицейских. Этим двоим он доверяет полностью.
— А, близнецы! Те двое, которые забрали меня на улице Вади эль-Кабир?
— Да. Один из них будет вести машину, а второй — будет играть роль сопровождающего вас охранника.
— Хорошенькие дела. Все, действительно, разворачивается по сценарию Ахмета!
— Вы не совсем правы, мистер Кендрик.
— Он не слишком себя утруждает. Здесь есть двое заключенных, которых желательно было бы отправить вместе со мной и Азрой.
— Почему? Кто они такие?
— Один из них — придурок, который разругался с собственной командой, а другой… Короче, заберите этих двоих, и не станет силы, цементирующей террористов.
— Вы говорите загадками.
— Те, что останутся, не слишком крепки на излом, доктор. Они действительно не знают ничего существенного. Я предлагаю взять трех или четырех из них на время в небольшую камеру. Они до смерти перепугаются возможной казни.
— Поберегите собственную шкуру, Кендрик. Вы попадете в мир, о котором не знаете ничего.
— Я научусь. Именно для этого я здесь.
