С давних времен этот город был избавлен от бедствий, посему жители пребывали в беззаботности и безмятежности и богатели, накапливая щедроты моря и суши. В великий праздник явления господа нашего, ночью, когда сонм иереев в многолюдном окружении радостными голосами отправлял положенную в тот день службу, отряды нечестивцев совершили неожиданное нападение. Город не выставлял дозорных, поэтому им удалось ворваться внутрь, предать население мечу и всех нещадно перебить — горьких рыданий достойна история эта! В городах принято, чтобы в господние праздники мужчины и женщины, старцы и юноши в меру сил и /
Достопочтенные и славные купцы скончались мучительной смертью. Юноши и борцы[266] заколоты на улицах. Тут же валяются окровавленные клоки благородной седины старцев... В результате всего этого город лишился жителей — спасся лишь тот, кто успел скрыться в цитадели, что возвышается над городом[267]. В течение всего дня [враги] грабили дома, затем подпалили город, а сами, взяв пленных и добычу, вернулись к себе[268].
После этих событий следующий по нашему летосчислению был год 503 (8 марта 1054—7 марта 1055 г.) В тот же месяц и в тот же день, когда и в первый раз пленили страну, сожгли Арцн, равно как и другие гавары и села, кровожадный, несущий смерть и гибель лютый зверь султан двинулся с многочисленным войском, слонами, колесницами и конями, женами и детьми, с отличным снаряжением. Миновав Арчэш и Беркри, он расположился лагерем вокруг города Маназкерта в гаваре Апахуник[270] и занял всю широкую долину. Он распространял набеги по трем направлениям, на север — до /
Кто способен описать бедствия, принесенные им тогда нашей стране, чей разум способен их перечислить! Вся страна была покрыта трупами — заселенные места и безлюдные, дороги и пустыни, пещеры и скалы, дремучие леса и косогоры. В населенных местах дома и церкви были преданы огню, и пламя поднималось выше, чем в пещи Вавилонской! И подобными действиями опоганили всю страну, причем не раз, а трижды подряд возвращались туда[277], пока край совершенно не обезлюдел и не смолкли голоса животных!
Видя свершившееся, сокрушенная страна впала в печаль, ибо погибли ее обитатели и радостям повсюду пришел конец. Везде плач и стенания, всюду скорбь и рыдания. [Не слышно] нигде песнопений иереев, не слыхать славословия господу. Книги не наставляют и не утешают слушателей, ибо чтецы убиты на площадях, а сами книги сожжены и обращены в прах. Не слышно свадебных кликов и [радостных] вестей о новорожденном. Не видно на площадях старцев на седалищах, и у ног их не играют дети. Стада не сгоняются на пастбища, и ягнята не резвятся на лугах. Косец не берет более снопов в охапку, он не слышит приветствий прохожих. Житницы не заполняют пшеницей и вино не сливают в сосуды. Уже не услышишь радостных возгласов при сборе винограда, /
Всему этому пришел конец, погибло все и исчезло. Какой Иеремия сумеет оплакать нашу погибель так, чтобы стенания услышали дороги и горы! Какой Исаия ослушается утешителей, дабы насытиться плачем! Горе мне, я описываю все это как юноша-вениамитянин, но, вестник печали, приношу её не единому селению или единому городу, а всем странам, так [чтобы передавалось] от племени к племени до свершения века[278]. Ничто не смягчит нашего горя — ни ни время, ни действие, как предупреждает писание о нечестивце пустыни[279].
Что мне делать, оставить ли, сострадая к вам, рассказ о невозможных муках, посланных христианам, или обратить ко всем вам, [невольным] участникам этих мучений, плач и рыдания? Но знаю — вы желаете слышать, посему, одолев нерешительность, последовательно допишу эти страшные бедствия.
Когда вспоминаю Хордзеан и Хандзэт[280] и то, что там свершилось, меня душат слезы, сжимается сердце мое, смущается разум, рука дрожит, я не в силах вести изложение далее... Места были укрепленные, поэтому там собралось бесчисленное множество людей из верхних
