Повилика полностью

— Жив он. Ввечеру на закате в деревню явился. Дузанка его приютила, ткачиха тамошняя. Но ты лишнего не болтай, госпожа. Весь замок судачит об удачном сватовстве, да несчастливом знаке. Дескать поехал молодой барон руки твоей у отца просить, и благословил его Балаш, да на обратном пути понесли кони. Карела его жеребец в чащу увез, да там и скинул, а ты с непривычки в седле не удержалась.

— Но матушка, не так все было! — в сердцах вскрикнула Повилика.

— Как-то было, забудь, — старушка вернулась и присела на край кровати. — Вся дружина божится в истине слов и дел господина, а правда твоя лишь позор и беды накличет. Радуйся счастью своему да случаю удачному, баронесса.

И, похлопав утешительно девушку по холодной ладони, служанка ушла. Повилика откинулась на мягкую перину и уставилась в расшитый причудливыми цветами балдахин.

— Повезло, — ядовитая ухмылка скривила разбитые губы, недобрым огнем вспыхнули самоцветы глаз. Неведомая ранее сила расправила плечи — первое зерно рода Повиликовых было втоптано в сырую землю.

Четверть века дается Повиликам на вольную жизнь. Ровно две дюжины лет для свободы привольных желаний, а затем год одержимости. Никуда не сбежать — и в пустыне, и в людных селеньях мы во власти поиска. День ото дня потребность напиться живительной влаги все сильнее. Я стою на краю мира, где огромные черные глыбы великаньей лестницей спускаются в воду и не чувствую другой жажды, кроме желанья найти своего господина, слиться с ним в единое целое, принять семя его и породить продолжение рода. Я бежала от шумных городов и тихих деревень, переплыла море и проехала полсвета, но мой господин зовет. И запах его громче голоса, и нет сил сопротивляться тому, что течет в крови. Выпить до дна, и посвятить ему себя без остатка. Эта связь нерушима. В ней наше спасенья и кара, в ней наследье отцов и проклятие матерей.

(Мостовая гигантов, побережье Козвэй Кост. 329 год от первого ростка, просвечивающий насквозь, убывающая луна)

Синяки проходили быстрее душевных ран. Трижды навещал молодую жену барон, и трижды Повилика притворялась спящей. Не могла девушка найти в себе сил взглянуть в лицо насильника. Ярек молча садился на постель и смотрел. Она чувствовала его пристальный взгляд и боялась пошевелиться. Старалась дышать ровно и тихо, усилием воли расслабляла лицо, позволяя безмятежному покою смягчить уродство ссадин и отеков. В последний визит взял ее узкую ладонь и надел на безымянный палец фамильный перстень. Как только дверь закрылась за новоявленным мужем, Повилика решительно сорвала неугодное украшение, но Шимона — старая служанка, все эти дни проводящая у постели госпожи, пресекла порыв.

— Не чурайся власти, милая, а пользоваться ей учись. Честь твоя не потеряна, а за сердце барона отдана. Норов оставь для ночей на супружеском ложе, а душу поглубже спрячь. Бог дал ее, он и сохранит. Ты же правь милосердно, да о старой Шимоне не забывай.

— Не забуду, матушка. Спасибо за наставления. Только поздно о душе моей заботиться — мертвому дереву дорога в костер. — Кольцо жгло руку, ненависть разъедала душу, но умудренная долгой жизнью прислужница лишь покачала головой.

— Корми впроголодь, обещай сладко, проси ласково да с лихвой. Дары щедрые и дни сытые со многим примириться помогут. Сама не заметишь, как возрадуешься такой жизни. Получше других твой суженый будет. Вон как вьется у порога, сам не свой от любви. Любую прихоть исполнить готов. А не веришь глазу старому наметанному, так проверь сама.