— Это сердце точно вросло в меня, вытащило наружу часть той природы, о которой я даже не подозревал, — Бас привычным жестом потирает предплечье. — В руках Полин я переродился, обрел призвание, увидел цель и смысл. А потом в университете и на практике в интернатуре оно работало лучше шпаргалок. Ответы были у меня в крови. Это вдохновляло и опьяняло, пока не стало пугать. К тому моменту я практиковал уже несколько лет — отличные перспективы, престижная клиника, большие планы… И экстренная операция посреди ночи. Парень был не жилец— вся бригада это понимала, включая меня. Но нет времени смерти, пока не предприняты все попытки и не сделано все возможное. Я ждал монотонный писк. И тут точно пронзило — тату засветилось, пришло в движение и как на схеме показало проблему и решение. Пациента спасли, а я зачастил к психиатру. «Озарение приходит по-разному», — говорили мне. «Переутомление вызывает галлюцинации», — писали в личном деле. Хлопали по плечу и пророчили светлое будущее, убеждали в гениальности и предлагали повышение. Но я-то знал — спас парня не кардиолог Керн, а обвитое плющом сердце, наколотое смазливой мулаткой семнадцатилетнему влюбленному раздолбаю. Я сбежал от чужой веры в себя, которую не мог обрести внутри. Приехал, надеясь найти ответы…
— А почему остался? — со времен детства Бас никогда не говорил так много и так серьезно. Спрашиваю осторожно, опасаясь спугнуть и потерять откровенного друга под вечной маской веселого повесы.
— Вот это все, — Себастиан обводит широким жестом мир вокруг, — море, воздух, друг, «Душа». В Брюсселе этого не было. А практика — ее и здесь в избытке. «Дурная» слава идет по пятам — особо настырные пациенты находят меня и в этой дыре.
— Получил ответы?
— Нет. Полин погибла вместе с мужем. Из бывших клиентов салона удалось раскопать только местного летчика, но он осел где-то в Полинезии и не отвечает на мои запросы. Имущество дочери Виктория распродала или спрятала в личное святилище. Твоя жена о сестре не говорит. Так что мои поиски истины провалились. Но я смирился — и с вопросами без ответов и со своевременными подсказками второго сердца. Оно — моя сигнализация, интуиция, встроенный датчик верных решений. Удобно, но совершенно антинаучно. А тут еще и ты со своими историями про родовых ведьм.
И мы вновь молчим, а Северное море качает лодку, баюкая двух взрослых мужчин, погруженных в размышления о превратностях жизни.
*
Ворота выходили на четыре стороны света — но она не могла покинуть пределы замка. На каждый месяц на крыше приходилось по одной трубе, но лунный свет серебрил лишь край широкой постели, а дрова обращались в золу вместе со словами молитв. Стрельчатых и округлых, украшенных витражами и затянутых бычьим пузырем, больших, малых — всяких окон насчитывалось как дней в году. Повилика не знала — сколько провела она в заточении, называясь хозяйкой, не имея ни права оставить замок, ни возможности сбежать? Молодая баронесса изучила все залы и комнаты, распахнула каждую дверь — от тяжелых, резных, дубовых, ведущих в парадный холл, до низкой, скрипучей под самой крышей, прикрывающей вход в каморку хозяйского постельничего. Госпоже дозволялось все, но в пределах замковых стен. Ранняя снежная зима затруднила дорогу путникам, — не спешили в город менестрели и бродячие артисты, лишь изредка прибывали королевские гонцы да особо алчные торговцы, предлагавшие иноземные товары за баснословные суммы. Но стоило госпоже проявить интерес и едва кивнуть в сторону понравившейся вещи, как барон без раздумий платил втридорога. Прислуга дивилась, приближенные соратники между собой крутили пальцем у виска, но Ярек с удивительной легкостью потакал странностям и капризам молодой жены. Каждую ночь он проводил в ее покоях, каждое утро Повилика погружалась с головой в наполненную горячей водой деревянную бадью, специально установленную в примыкающей к спальне комнате. Никого не подпуская к своему телу, жесткой щеткой стирала она липкую пленку близости и невидимые следы воспоминаний о ней. И только после, вычищенная до блеска снаружи, нестерпимо грязная изнутри, обнаженная, в обрамлении роскошных длинных волос замирала перед зеркалом, позволяя Магде облачить себя в один из множества дорогих нарядов. Рыжая девка, повышенная с кухни до личной прислуги хозяйки, не вызывала у Повилики добрых чувств. Старая Шимона еще по осени с позволения госпожи спросилась к внукам — зять захворал, вкалывая на серебряных рудниках, а дочь к рождеству ожидала шестого малыша. Взамен мудрой и заботливой служанки барон прислал ту, что прожигала завистливым взглядом и норовила уколоть, то ехидным словом, то булавкой, подгоняя по фигуре госпожи новое платье. Но девушка оставила прислугу при себе — неприязнь рыжей служила напоминанием об ужасе прошлого и добавляла решимости выпить до дна чашу ненавистного супружества.
