Напротив меня в кресле взъерошенный юнец в белоснежной рубахе. Рукава закатаны до локтя. Жужжит машинка в смуглых руках, а на предплечье формируется узор. Пока результат не ясен, но я-то знаю — это сердце в побегах плюща, а передо мной семнадцатилетний Бас Керн, изнывающий от любви и боли. Как бы невзначай он задевает коленом обнаженное бедро и мои губы (губы Полин) трогает ироничная улыбка. Все чувства юного саксофониста как на ладони, а вот истинная натура его спрятана глубоко. Под прикрытием уколов иглы белая роза вонзает шипы в подноготную суть, вытягивает почти осязаемые нити — предначертанной сущностью проступает в эскизе, видимой только внутреннему взору одной из Повилик. Девушка отстраняется, разминает затекшую шею и подходит к окну. За спиной будущий доктор Керн не сводит взгляда с аккуратных, обтянутых шортами ягодиц и длинных стройных ног.
— Лимонада? — Полин наливает два высоких стакана и протягивает один Бастиану. Мой лучший друг делает большой глоток и пьянеет как от крепкого алкоголя — резко тянется навстречу, не сводит взгляда с губ, приоткрывает рот в ожидании наслаждения и… замирает, остановленный узкой ладонью с аккуратным перламутровым маникюром. В видении я чувствую запах роз, обещанье искристой радости и будоражащего наслаждения, слышу счастливый смех и джазовый саксофон, вижу другого, незнакомого мне Керна — растрепанного, беззаботного и хмельного, держащего в объятьях высокую смуглую женщину с татуировкой розы на правом бедре. Как свои ощущаю я чувства Полин — ее тягу ответить наглому юнцу и дать шанс возможному будущему, мучительно острую потребность слиться в поцелуе, желание, разливающееся по телу, требующее принять предлагаемую любовь и отдаться порыву. Но под узкой ладонью цвета молочного шоколада, под влажной от пота белой рубахой неистово колотится сердце Себастиана Керна, одного из лучших кардиологов современности, но весьма посредственного саксофониста.
— Это не твой путь, дружок, — отвергают Баса карминовые губы. Я чувствую сожаление и грусть от добровольного прощания с прекрасной несбыточной мечтой. Вновь тихо жужжит машинка, и проступает на предплечье определяющее судьбу тату. Но теперь я знаю, что чувствует роза, когда на отломанной ветке засыхают нераспустившиеся цветы.
— Это был дядя Бас, да? — Полина аж подпрыгивает от восторга, звонким вопросом возвращая нас в реальность.
Киваю, еще не полностью вернувшись в настоящее.
— Круть! — резюмирует дочь и хватает подушку, которую жена сочла неудачной и много лет назад определила жить в прикаминном кресле. Не успеваем мы с Ликой возразить, как изрядно потасканная «думочка» вся в мелких фиолетовых цветах занимает место пяльцев в нашем семейном спиритическом клубе.
