— Но я не вижу ее, точнее не видела до сегодняшнего дня. Все эти рассказы Хелены и восторги других заказчиков казались мне просто витиеватыми комплиментами, милыми странностями, не более того. Я настолько слаба, что не понимаю, что творю! — Лику вновь одолевает печаль.
— Чушь! — взвиваюсь, ловлю ее беспокойные пальцы и заставляю посмотреть в глаза.
— Ожидая ребенка, ты создала игрушку, хранящую беззаботное детское счастье и родительскую заботу. Расставшись со мной — соткала картину из сожалений и выбора твоей сестры. Ты точно радио улавливаешь волны пережитых эмоций и резонируешь с ними во время творчества.
— Слухач нашел свою частоту звучания, — улыбается жена и я удивляюсь точности метафоры. Лика — моя волна, резонансная частота, гармония музыки, звучащей внутри.
— Надо было раньше тебя выгнать, глядишь, и в себе бы быстрее разобралась. — Теперь она шутит, но грусть еще топчется за кулисами смятения, не позволяет в полной мере принять происходящее.
— Нашла еще одну! — с криком, достойным рвущегося в бой берсерка, в гостиную влетает Полина. В ее руках лоскутное покрывало, похожее узором на старинную мозаику или витраж. На нем белый цветок раскрывает лепестки навстречу яркому месяцу.
— На сегодня достаточно, — Лика встает и направляется в сторону мастерской. Полина недовольно фыркает, привлекая внимания и требуя продолжения просмотра сериала о приключениях далеких родственниц.
— Это одеяло я начала, когда встретила господина своего сердца, а закончила, когда смогла полноценно называться его Повиликой. Предполагаю, что вам, юная леди, такие картинки и чувства слегка не по возрасту, — с этими словами Лика забирает покрывало из рук опешившей дочери и ласково целует Полину в щеку.
— Спасибо, моя хорошая. Благодаря вам с папой, сегодня у меня второй день рожденья.
Уже на пороге мастерской жена оборачивается, смотрит на меня и выразительно подмигивает. Спешу следом — предчувствую, что и без магического вмешательства узнаю, какие мысли и желания скрывают разноцветные лоскуты.
*
На картине высился замок, и дорога петляла, упираясь в его ворота. Длинный локон русых волос извивался на молочно-белой коже, огибал аккуратные холмы и спускался до впадины пупка. Всадник стремился к замку, а тонкие пальцы в пятнах краски неторопливо ласкали изгибы и выступы живописного рельефа. На переднем плане длинное алое платье путалось подолом в высокой траве. Тяжелый бархат покрывалом лег на теплую землю и заалели губы, измятые ненасытными поцелуями.
— Матеуш… Мой дар. Мое отдохновение… — шепот сливался с шелестом листвы, обжигал и холодил, вырывался, неудержимый, и растворялся в ответном:
— Amore mia, tresoro Повилика.
Он мог нарисовать ее портрет и в темноте с закрытыми глазами. Все черты навечно отпечатались в памяти за тот месяц разговоров и робких взглядов, что провели они в замке барона под присмотром слуг. Для церковных полотен позировать не было нужды. Но художник требовал воздух и прекрасную мадонну, а Повилика расцвела, мягкой силой и ночными ласками склоняя утомленного Ярека расширить границы дозволенного. И вот с начала лета баронесса с малышкой Викторией, Шимоной и парой слуг зачастили на пикники. Живописец поспевал следом, писал наброски и задумчиво грыз черный мел итальянского карандаша, задерживая на госпоже взгляд дольше положенного приличием. Когда б барон Замен хоть мельком заглянул в рисунки Матео, и десяток ударов плетью показались бы малой карой. Обнаженная, в одеянии длинных волос, точно Венера из морской пены, из побегов травы и лоз дикого винограда, пьянящая и неземная, представала на них во всей красе Повилика. Образ ее — недоступный, манящий, заполонил сны, лишил покоя, запутал мысли. Он помнил ее запах — то сладкий и тяжелый, как цветущий ландыш, то теплый успокаивающий, подобный нагретой солнцем сосновой коре. Он чувствовал ее вкус — обжигающий, живительный, как глоток ледяной воды в палящий зной, и тягучий, терпкий, словно выдержанное вино из заизюмленного винограда. А тело его жаждало вновь ощутить прикосновение ее рук — робкое и несмелое сначала, требовательное и жадное во власти страстей.
