– Нет, внешность не та! У меня самое что ни на есть человеческое лицо, как на раннехристианских иконах. Получится неубедительно. Посмотрите на Иисусов, которые лежат на прилавках, это же оскорбление для веры! Они превратили в какого-то хлюпика самого мужественного и самого подлинного человека за всю историю цивилизации. Им нужен Христос-страстотерпец, козел отпущения, послушный подпевала. Пасхальный агнец. Смиренник. Серая мышка. Символ всепрощения. Тихоня с опущенной головой. А Христос никогда не опускал голову ни перед кем. Он испепелял их взглядом, и они улетучивались. Вот они и придумали изображать его кротким, как ягненок, изнеженным, ручным, послушным, беззащитным. Папе следовало бы вмешаться. Это же просто черт знает что!
Он стукнул кулаком по столу.
– Слушай, Кон, ты опять собрался скандалить? – спросила Меева.
Бизьен смотрел на него с любопытством:
– Не заводитесь. Я уверен, все эти художники и скульпторы вовсе не хотели вас оскорбить.
– Христос не такой, – продолжал возмущаться Кон. – Он непокорный. Он не говорит да. Он говорит нет. Он кричит: нет! нет! нет! Он не соглашается. Он испепеляет!
– А вы что, его лично знаете? – спросил Бизьен.
Кон яростно вытирал хлебом тарелку, словно стирал с лица земли века готического искусства.
– Не обращайте внимания, – сказала Меева. – Для него Христос неприкосновенен. Он такой нетерпимый!
Бизьен задумчиво ковырял в зубах:
– Знаете, Кон, мне иногда кажется, что вы самозванец.
Кон раздавил еще несколько столетий страдания и покорности в своей тарелке и проглотил хлеб. У него зрело сильное желание съездить Бизьену по морде. Он терпеть не мог, когда его понимали.
– Что вы хотите сказать?
– Я начинаю думать, что по натуре вы прекрасный человек… Но почему-то делаете все, чтобы это скрыть.
– Именно так, – согласился Кон. – У меня натура одна из лучших на острове, спросите у Меевы. Вы имеете в виду размеры или запас прочности?
Бизьен рассматривал свою зубочистку.
– Циники, – сказал он, – как правило, очень ранимые люди, готовые убить родного отца, лишь бы побороть свою уязвимость.
Кон рыгнул.
Вдали китобойное судно вычерчивало на спокойных полуденных водах вторую линию горизонта, более отчетливую, чем размытая граница между бледной голубизной неба и бледной голубизной Океана. На рейде, на островке Моту-Ута, редкие пальмовые рощицы устремляли вверх длинные ощипанные шеи и зеленые головки с хохолками, а вокруг плавали черные кляксы мазута. Шестьдесят пять лет назад Моту-Ута был излюбленным местом уединения короля Помаре Пятого. Последний повелитель Таити часто плавал туда один, на пироге, в мундире адмирала французского флота. Он брал с собой литр рома и Библию, которую переводил на таитянский язык. Как он объяснял своре англиканских пасторов, следивших, чтобы он не вернулся к ложным верованиям предков, он уединялся для размышления. На следующий день за ним посылали пирогу и мертвецки пьяного доставляли во дворец, забрав из одной руки пустую бутылку и оставив в другой Библию.
Время от времени Кон отправлялся туда, устраивался под пальмами, которые укрывали некогда в своей тени низложенного короля, умершего от цирроза печени, если не души, и там с королевским размахом напивался в память о человеке, в котором Гоген надеялся найти покровителя.
– Кто вы
Кон заколебался. Он знал Бизьена уже давно, и в изнуряющей полуденной жаре, настойчиво возвращавшей его к самому себе, он вдруг ощутил такую острую потребность в дружбе, что ему стоило колоссальных усилий себя не выдать.
– Вы когда-нибудь слышали о деле Блейка и Девооса?
– Да, что-то припоминаю.
– Блейк и Девоос были выдающимися биологами, оба лауреаты Нобелевской премии. Их тела нашли в машине, упавшей в море с двухсотметровой высоты в Эзе, на Лазурном Берегу. Мое имя ничего вам не скажет, но я был третьим участником, хотя и не столь блестящим, их исследовательской группы в Кембридже.
– А дальше?
