Бизьен пробрался сквозь толпу поближе. Поццо в конце концов сдался и опустил ноги в тазик. Наверно, никогда со времен Ватерлоо лицо жандарма-корсиканца не выражало такого негодования. Кон старательно намыливал ступни, тщательно промывал каждый палец, счищал черноту вокруг ногтей. Это было красиво само по себе, а уж под табличкой “Улица Поля Гогена” особенно. Но по-настоящему Бизьен понял все макиавеллиевское коварство Кона, когда из толпы стали раздаваться возмущенные возгласы:
– Безобразие! Нас заставляют мыть ноги фараонам!
– Довольно! Кон, пошли их в жопу!
– Смерть легавым!
– Скажем “нет” диктатуре!
– Нацисты!
– Фашизм не пройдет!
– Кон, держись! Они не имеют права! Ты должен постоять за себя!
Кон понуро опустил голову. Его сгорбленные плечи, сутулая спина выражали приниженность и безропотную покорность.
– Кон, хватит! Мы с тобой!
– Дай ему в харю! Мы поможем!
– Нет такого закона, чтоб ты жандармам ноги мыл!
– Кон, восстань!
Кон ждал. О чем он думает, этот разиня Тароа? Ведь ему было дано четкое указание! И в ту же минуту Тароа громким сильным голосом затянул “Марсельезу”:
Толпа взорвалась. Таитяне, все как один, ринулись вперед по зову бессмертной песни предков. Могучие руки подняли жандарма Поццо вместе со стулом и зашвырнули в витрину цирюльни. Рикманс пытался удрать, но был пойман. С него стащили штаны и бросили в Океан, а когда голова его показалась над водой, в нее полетели горсти песка вперемешку с ругательствами:
– Сука! Палач!
– Фашист!
– Садист!
– Иуда!
На улицах зазвенели разбитые стекла. “Марсельеза” звучала со всех сторон. Кона с триумфом несли на плечах. Китайцы поспешно закрывали лавки. В их адрес уже летели угрожающие выкрики: безошибочный инстинкт толпы подсказывал, что у этих тоже рыльце в пушку. Подняв руки в форме буквы
“Эр Франс” известил Кона, что билет первого класса на парижский самолет ждет его в агентстве, надо лишь сообщить не позднее чем за сорок восемь часов дату вылета. Кон провел день с рыбаками в бухте Пуа-Пуа и, вернувшись домой, застал Мееву сидящей перед мешком корреспонденции, которую Шавез переправил ему из Франции с припиской:
Кон записку порвал. Она затронула кое-какие тайные струнки его души. Значит, от него еще ждут новых свершений. Когда он открыл огонь, изобрел пращу, лук со стрелами, а затем и порох, каждый раз все ахали и охали от восторга. А потом приходили опять и требовали чего-нибудь получше. Что ж! Надо так надо.
Когда у него в Париже случился “душевный перелом”, – как же это было давно! – врач сказал ему: “У вас так называемый синдром Спасителя, медицине хорошо известный. Он может привести как к терроризму, так и к святости, а иногда человек предается своеобразной дикарской пляске, силясь сбросить со своих плеч тяжесть мира. Вы же сами как-то сказали, что Атлант был плясуном”.
Истина заключается в том, что каждый человек – Атлант и несет на своих плечах бремя мира. Как от него освободиться? За этим вопросом таится несбыточная мечта – умыть руки. Когда Кона спрашивали, откуда у него такая страсть к танцам, он отвечал: “Я не танцую. Я топчу”. Говорят, в России был такой случай: в местечке после погрома подобрали умирающего еврея, его грудь была рассечена шашкой. Кто-то спросил: “Тебе очень больно?” Он ответил: “Только когда смеюсь”.
Кон лихо сдвинул на ухо капитанскую фуражку.
Он без страха поджидал врага. У него еще хватало сил бороться.
Меева по-прежнему смотрела на гору писем. Кон сел на корточки рядом с ней. Она взяла его за руку.
– Надо купить тебе чемодан, – сказала она. – И костюм. Ты же не можешь ехать так во Францию… Там холодно.
– Перестань, пойдем выкинем все это в море.
