У Кона слезы выступили на глазах:
– Ты хорошая девочка! Поменьше спи с другими. Ты ведь знаешь этих
– Если хочешь, я вообще ни с кем спать не буду.
– Я ж не прошу тебя в гроб лечь!
Кон услышал, как в замочной скважине повернулся ключ. Вошел охранник Кристоф. Кон никогда не видел таких бледных жандармов.
– Шеф ждет вас у себя, месье Кон.
Едва войдя в кабинет, Кон понял, что все действительно кончено. На лице Рикманса читался неописуемый ужас, и Кон его почти пожалел. Непозволительная слабость.
– Прошу извинить нас, месье… месье Кон.
Кону стало любопытно, что значила эта запинка в конце: то ли у Рикманса от подобострастия сорвался голос, то ли едва не слетело с языка его настоящее имя.
– Чудовищное недоразумение… У меня был выходной… Мои подчиненные… Я не считал возможным оповещать их о приказах, полученных в отношении вас… Мне известно, что вы дорожите своим инкогнито… Жандарм Поццо будет сурово наказан…
– Не трогайте его. Я с ним сам разберусь.
– Разумеется… как вам будет угодно… Позвольте предоставить в ваше распоряжение мою машину…
Кон предложил Мееве прокатиться с ним на “ситроене”. Шофер, сняв фуражку, распахнул перед ними дверцу. Меева посмотрела на Кона со страхом:
– Господи, Чинги, что ты опять натворил?
Ему не хотелось ее пугать. Он взял ее за руку и улыбнулся:
– Я – ничего. Это Гоген. Люди не так неисправимы, как принято считать. Иногда они учатся на своих ошибках.
Кону не хотелось покидать Таити, не воздав должное тому, в чьем обличье он прожил так долго. Акт публичного покаяния, символизирующий готовность капитулировать перед Властью и вновь занять свое место в обществе, вполне вписывался, как ему казалось, в образ Чингис-Кона, с которым ему вскоре предстояло расстаться навсегда. Ему не хватало последнего штриха, чтобы оставить на Таити полноценное, законченное произведение искусства.
В четыре часа дня ничего не подозревавший Бизьен проезжал через центр Папеэте на экскурсионном автобусе вместе с пассажирами “Президента Рузвельта”, которых он лично встречал в порту. На углу улицы Поля Гогена он заметил большое скопление народа, причем толпа явно волновалась. Вытянув шею, он увидел сцену, заинтересовавшую его необычайно, ибо это была уже готовая живая картина, и он пожалел, что раньше не догадался включить нечто подобное в туристическую программу. Под аркадой, перед цирюльней китайца Фонга сидел на стуле жандарм Поццо, босой, с закатанными до колен форменными брюками, а перед ним стоял тазик с водой. Он поджимал ноги, словно боялся, что их оторвут. Кон смиренно стоял перед ним на коленях, держа полотенце и мыло, и умолял вручить ему свои конечности. Бизьен ощутил присутствие муз. Этот чертов Кон работал в русле великой традиции. Он велел шоферу остановить автобус. Пожилая дама, заглянув в путеводитель, осведомилась о причинах остановки.
– Это сцена из жизни Поля Гогена, – ответил Бизьен. – Она давно уже вошла в местный фольклор. Каждый год в годовщину смерти художника ставятся живые картины. Перед вами один из наиболее волнующих эпизодов в биографии этого бунтаря, который к концу своих дней раскаялся, о чем, к сожалению, далеко не все знают. Завтра вы прочтете об этом в приложении к путеводителю. Церемония называется “Покаяние Поля Гогена и изъявление им покорности обществу”.
Он утер холодный пот, выступивший на лбу от такого кощунства, и вышел из автобуса. Первым, на кого он наткнулся, был Рикманс, в штатском. В толпе чувствовалось брожение. Слышался ропот недовольства, отдельные выкрики. Рикманс сильно нервничал. Он бросил на Бизьена негодующий взгляд.
– Что тут происходит? – спросил Наполеон туризма.
– Подрывная акция, – мрачно ответил Рикманс. – Когда Кон вчера пришел ко мне и сказал, что хочет перед отъездом публично вымыть ноги жандарму Поццо в знак раскаяния и в искупление неприятностей, которые он доставил таитянским стражам порядка, я сразу заподозрил неладное. И решительно сказал нет. Нельзя учинять такое над жандармом в форме. Это оскорбляет его достоинство. Но он настаивал. Я позвонил губернатору. И меня разделали под орех. Сказали, чтобы я не смел ему перечить, что надо потакать всем его прихотям. Тогда я вызвал Поццо и объяснил, что этот хулиган мечтает при всем честном народе вымыть ему ноги и он должен согласиться, ибо того требуют национальные интересы Франции. Но он и слушать ничего не желал, у него тоже есть своя гордость, пришлось пообещать ему внеочередной отпуск и чин капрала. Вот до чего мы докатились, месье Бизьен. Я буду просить перевода.
