Повинная голова полностью

Кон сидел мрачный. Он, в общем, готов был снова стать Марком Матье, профессором Коллеж де Франс в двадцать семь лет, гениальным физиком и автором пресловутого “прорыва”, давшего Франции возможность наконец-то взорвать свою первую термоядерную бомбу в земном раю. Он Человек, у него, как, впрочем, и у всех, ипостасей может быть сколько угодно, и раз уж цивилизация требует… Что ж, он вернется в Париж и изобретет еще какую-нибудь мерзость. Да она уже почти готова. Осталось только додумать кое-какие детали.

Он повеселел.

– Ну, как свинина, Кон?

– Вкуснейшая!

Он вдруг с отвращением оттолкнул тарелку.

– Что с тобой?

– Что со мной, что со мной… Просто есть больше не хочется.

В сущности, Бог запретил евреям есть свинину для того, чтобы избранный народ случайно не превратился в племя каннибалов.

Кон улегся под деревьями. Свет был такой яркий, что пальмы казались китайскими тенями, а неподвижные пироги с рыбаками висели где-то посреди сверкания, в котором небо и Океан сливались в единое целое, и это не было ни водой, ни воздухом, а каким-то лучезарным небытием.

Прикрыв лицо фуражкой, Кон собрался вздремнуть, убаюканный дружественным бормотанием воды у его ног, как вдруг услышал шаги. Он покосился через плечо на заросли кустарника, и шаги стихли. Если танэ и вахинэ уже начали прятаться, стесняясь заниматься любовью, значит, точно всему конец! Он зевнул, закрыл глаза, и в ту же секунду на него обрушился град ударов. Он завопил, стал отбиваться, дал кому-то ногой в живот, получил удар в челюсть, потом в голове что-то вспыхнуло, и он потерял сознание.

Придя в себя, Кон сообразил, что находится в участке. Бросив взгляд сквозь решетку, он мгновенно узнал двор, выходивший на улицу Маршала Фоша, а напротив вывеску “Кит-Кэт”, куда устремлялись все моряки на поиски вахинэ своей мечты. Впервые жандармы обошлись с ним так круто, и Кон устроил себе суд совести, быстро проанализировав свое поведение в последние дни. Однако упрекнуть ему себя было не в чем.

Так он промаялся час или два, пока не услышал “эй! эй!”, доносившееся со двора. Он бросился к окну, готовый выразить свое отношение к происходящему. Но это оказалась Меева. Она стояла во дворе вместе с тремя другими вахинэ, пришедшими поддержать ее в беде.

– Зачем ты делаешь такие вещи, Кон?

– Какие вещи? Что я сделал? В любом случае это неправда!

– Говорят, ты избил жандарма Поццо при исполнении служебных обязанностей.

– Ох ты, черт! – воскликнул Кон.

Он совершенно об этом забыл.

Случилось все накануне. Кон устал и потому был настроен мирно. Он ездил на рыбалку, которая заключалась у него в том, что он просто сидел в пироге, нисколько не тревожа рыб. Он возвращался домой с пустыми руками, в ушах еще шумел прибой, а в голове не оставалось ни одной мысли, что и есть истинная цель всякой медитации.

Там, где тропа выходила на дорогу, Кон наткнулся на Христа. Тот сидел у обочины, положив крест на землю, и ел колбасу, запивая дешевым красным вином. Кон не узнал его и удивился – лицо было ему незнакомо. Значит, новенький. Последний, кто работал Христом, был Беллен, француз с мыса Венеры, приехавший на Таити в качестве “дружелюбного инструктора” Club Med и уволенный оттуда за то, что пренебрегал коллегами-француженками, занимаясь исключительно таитянками.

– Привет!

– Привет! – отозвался незнакомец.

Кон смотрел на крест, лежащий на земле. Это было нехорошо. Крест, он на то и крест, чтобы его нести.

– Давно работаете?

– И не спрашивайте! Скоро неделя. Не работа, а каторга, можете мне поверить.

Он говорил с сильным корсиканским акцентом, обдавая собеседника запахом чеснока. Кон окинул его критическим взглядом. Внешность совершенно неподходящая. Приземистый, мужиковатый, терновый венец сбился на затылок. Взгляд злой и глупый. На худой конец он сгодился бы на Варавву. Нельзя же все-таки совсем не считать туристов за людей и подсовывать им что ни попадя!

– Не нравится?

– А вам бы понравилось?

Кон начал нервничать. Он воспринял это как личное оскорбление. Взять на роль Христа такого дуболома! Бизьен явно сдавал.

– Шеф вызвал меня и говорит: “Поццо, ты поступаешь в распоряжение месье Бизьена из «Транстропиков», это будет тебе хорошим уроком”. А на мне висят десять суток строгого ареста за пьянку. Как тут откажешься? Меня могут просто выслать во Францию.

Страшная правда замаячила перед Коном, но он все еще боролся против очевидности.

– Так вы… на службе?

– Ну да, – ответил Поццо. – Я жандарм.

Кон испустил звериный рык и бросился на Поццо. Он не мог снести такого надругательства над Христом. Жандарм был парень крепкий, но Кон обрушился на него с неукротимостью праведного гнева. Поццо попал в больницу с двумя сломанными ребрами.

Кон стоял понурившись, сжимая прутья решетки. Ему не следовало так поступать. Он себя выдал.

– За что ты набил морду Поццо, Кон?

– Он оскорбил меня.

– Похоже, это тянет на три месяца тюрьмы…

Меева расплакалась. Теплая волна захлестнула сердце Кона. Все-таки любовь – великолепная штука, она обязательно должна где-то существовать.

– Я буду ждать тебя всю жизнь, Кон, все три месяца.