Письма теперь приходили каждый день, некоторые полугодовой давности, адресованные ему в Коллеж де Франс и исправно пересылаемые Шавезом. Приглашения на конгрессы, симпозиумы, коллоквиумы, предложения прочесть курс лекций, написать статью, дать интервью, разнообразные поздравления. Сообщение о присуждении ему звания доктора
Однажды прибыл посыльный на мотоцикле и вручил ему официальный пакет. В нем вместе с личным приветствием от губернатора лежала вырезка из “Фигаро”. Всего несколько строк, зато на первой странице и крупным шрифтом. Заметка гласила:
Французский физик Марк Матье, бесследно исчезнувший полтора года назад, живет, как выяснилось, на одном из островов Тихого океана. Молодой ученый, чья определяющая роль в разработке французского ядерного оружия общеизвестна, восстанавливает там силы после тяжелой болезни.
Кон скомкал заметку.
Он не видел причин отвергать имя, которое ему таким образом предлагалось. Еще один недоразвившийся плод, не более того. Его друг поэт Мишо не зря написал: “Спотыкаясь о камни, он уже двести тысяч лет шагал, когда я услышал крики ненависти и презрения, которыми его хотели застращать”. Приходилось признать, что он является также и Марком Матье, как являлся некогда Гомером или Эйхманом. Тут главное – верить в эти метаморфозы и продвигаться наугад к некоему чудесному будущему воплощению, которое ждет его после поругания.
– Что с тобой, Кон? – забеспокоилась Меева. – Ты совершенно зеленый.
– Зеленый? Это, наверно, зрелость. Понимаешь, я ведь принадлежу к категории людей, которых называют интеллектуалами. А у них процесс созревания происходит в обратном порядке. В молодости они, как правило, красные. Потом становятся зелеными. В этот период они, пожалуй, лучше на вкус.
В тот же день он получил несколько поздравительных телеграмм из Национального центра научных исследований. В преддверии испытаний на Муруроа его наградили орденом Почетного легиона. Меева читала телеграммы через его плечо.
– Что ты для них сделал, Кон, что они так тебя благодарят?
У него не хватило сил соврать. Он опустил голову.
– За что тебе навесили орден Почетного легиона?
– Его обычно дают посмертно. Мне дали за Гогена.
Но у него возникло странное ощущение, что она все понимает. Уже и дома не стало покоя!
Двое молодчиков, которых он никогда прежде не видел, деликатно следовали за ним на некотором расстоянии, сопровождая его, куда бы он ни пошел, а ночью слонялись вокруг фарэ с электрическими фонариками. Франция трогательно заботилась о нем. В один прекрасный день, заглянув под кровать в поисках сандалии, он заметил круглую штучку, прикрепленную к стене. Оказалось, микрофон. Он осмотрел все кругом и обнаружил еще один – в другой комнате, под столом. Но теперь это было уже не важно. Он ни на миг не расставался с Меевой и все время держал ее за руку. Никогда он не нуждался в ней так остро, как сейчас. Она была последней ниточкой, тянувшейся к первозданному миру, к эпохе нерастраченных возможностей, к “тому, кем он был до сотворения мира”. Она не имела даже аттестата о среднем образовании. И готовилась родить ему сына от неизвестного отца, что вселяло большие надежды.
Меева с ним почти не разговаривала. Он никогда не видел ее такой деловитой. Как-то утром она молча перегладила все его вещи и аккуратно сложила в небольшой чемодан, который сама же купила накануне. При известной доле воображения можно было бы подумать, что она страдает.
Потом нарядилась в свое лучшее платье, красное с синими цветами.
– Ты куда собралась?
– Пойду потанцую.
Она страдала действительно. Кон знал, что она будет плясать несколько часов кряду, а потом отправится на пляж трахаться с каким-нибудь
