— Расстрелять агитаторов в воинских частях. Ха-Юн где-то нашла информацию, что в Генштаб пришло свыше тысячи рапортов с просьбами такой приказ отдать — но идиот Николай думал, что со всякими социалистами, которые из Германии деньги получали за гадство свое, можно мирно о чем-то договориться. Но я-то знал, что договориться не выйдет, приказ отдал, на местах его с радостью исполнили… Ну а потом решили, что пусть я и дальше диктатором побуду: мало ли какой иной приказ подобного рода потребуется. А когда и с провиантом в городе все быстро наладилось, и преступность почти исчезла — тут уже и простой народ счел, что «правильный диктатор появился». Юмсун, кстати, на той неделе очередной опрос общественного мнения провела, и у нее получается, что если сейчас выборы правителя страны объявить, то за меня примерно две трети населения проголосуют.
— А треть…
— А треть еще не поняла, какое счастье им на головы свалилось. А когда поймут, то будет уже слишком поздно трепыхаться.
— Ясно… а когда ты выборы объявлять собираешься?
— Скорее всего летом, как война закончится…
— Так она давно уже закончилась!
— Нет, с Болгарией мы еще в состоянии войны. Но там, по непроверенным слухам, скоро случится переворот, Фердинанда с трона скинут — тут мы мир с ними и заключим. И тут же выборы объявим…
Автомобильный завод в Филях к началу мая резко сократил производство: просто шины для грузовиков стало делать не из чего. Англичане поставки каучука практически прекратили, американцы, хотя и поставляли, цены задрали непомерно — и на дворе завода уже почти две тысячи машин стояли без колес. А так как ставить автомобили стало просто уже некуда, то пришлось и конвейер останавливать.
Впрочем, это дало возможность инженерам завода заняться серьезной доработкой выпускаемой модели, и в первую очередь провести серьезную реорганизацию моторного производства. Чтобы после пуска конвейера собирать на нем уже новую машину, точнее, серьезно обновленную. В грузовик намечалось поставить новый мотор, «содранный» с шестицилиндрового американского двигателя компании «Хадсон» — для чего потребовалось раму грузовика изрядно так удлинить. Но ее решили удлинять не только вперед, но и назад, а заодно и рессоры поставить помощнее — так что новая версия должна была уже груза перевозить свыше двух с половиной тонн. То есть будет перевозить — если получится ее все же на колеса поставить, однако Наталия считала, что уж кто-кто, а Алексей Евграфович проблему с бутадиеновым каучуком решить сможет, причем достаточно быстро. Ну а пока можно и модернизацией завода заняться, ведь большая часть его оборудования была, мягко говоря, устаревшей: завод начал строиться в шестнадцатом году, а большинство станков для него было заказано еще раньше, и заказывались станки из числа тех, что подешевле — то есть уже «морально устаревшие». И к тому же приличная часть станков (не большинство, но все же довольно много) была поставлена уже «второй свежести», сколько-то времени уже поработавших на заграничных заводах. А теперь, когда появилась (хотя и вынужденная) возможность «без ущерба для производства» (и без того прекратившегося) оборудование поменять на более современное, то этим нужно было воспользоваться.
Правда, на это требовались деньги, и денег требовалось очень много. А золотой запас России, в момент переворота превышавший два миллиарда рублей, был уже наполовину истрачен. Даже больше было потрачено, но сколько-то золота за это время и добыть удалось… правильнее было бы сказать, что «от золотого запаса осталась едва половина». Но она все же осталась, так что пока еще «деньги были» и, как выразилась Юмсун, «их надо было тратить до того, как они совсем закончатся».
Следует заметить, что высказывание Юмсун было не настолько глупым, насколько оно выглядело на первый взгляд, все же у России были весьма серьезные шансы остаться вообще без денег. Потому что просто долг тем же французам составлял около трех миллиардов рублей, и с ним что-то нужно была делать. Правда, здесь были еще и определенные «встречные обязательства» — но их размеры пока даже никто толком подсчитать не мог.
Пока что французские займы потихоньку погашались за счет поставок французам левомицетина, причем очень неплохо выходило даже сумму выплат при этом подсократить: во многих французских аптеках, с которыми получилось договориться, драгоценные таблетки продавались исключительно за облигации русского займа, по зачетной цене в три франка за таблетку — то есть на десять процентов дороже «заявленной цены». Но продавались они только за облигации, а тиф во Франции пока не прекращался, так что народ ругался, но платил. Аптекари за продажу «дефицитного лекарства» получали три процента от продаж «по номиналу» — вроде немного, но торговля-то шла исключительно бойко, так что была для них весьма выгодной, но все равно «потерянных денег» было исключительно жалко.
И Екатерина — после обстоятельного разговора с Андреем и Петром Сапожниковым — навестила господина Второва: