Вызов, скрытый в ее вопросе, окончательно добил меня: всего три слова слетели с детских губ, но они сверкнули, как обнаженный клинок, переполнили чашу, которую я столько времени высоко держала в вытянутых руках, и прежде чем я успела заговорить, поток хлынул через край.
– Я скажу тебе, где Майлс, но сначала ты ответишь на
– Какой?
Перед глазами мелькнуло испуганное лицо миссис Гроуз, но было уже поздно, я ласково произнесла:
– Где мисс Джессел, душенька?
И вновь, как во время моего разговора с Майлсом у церкви, кошмар разом обрушился на нас во всей своей омерзительности. Я прекрасно понимала, что значило назвать вслух запретное имя, но, судя по мгновенно исказившемуся лицу Флоры, мои слова произвели эффект внезапного удара – будто я с грохотом выбила окно. Миссис Гроуз пронзительно вскрикнула, словно пытаясь удержать занесенную для удара руку, – это был панический крик испуганного или, скорее, раненого животного, а следом вскрикнула и я, уцепившись за миссис Гроуз.
– Вот она, вот она!
На противоположном берегу лицом к нам стояла мисс Джессел, как в тот день, когда она впервые предстала мне, и, помню, едва я ее увидела, меня охватила ликующая радость – наконец-то вот оно, доказательство! Она здесь, и, стало быть, я оправдана. Она здесь, и, значит, я не мегера и не сумасшедшая. Она здесь, и ее увидит бедная дрожащая от страха миссис Гроуз, а главное, отныне Флора уже не сможет морочить нас. За все месяцы моей кошмарной пытки не было другого такого удивительного момента, когда я безмолвно послала видению слова благодарности. И хотя обращены они были всего лишь к загробной тени, исчадию ада, у меня не возникло и доли сомнения, что их услышат и поймут. Призрак стоял на том самом месте, где еще совсем недавно растерянно метались мы с миссис Гроуз, но даже на этом большом расстоянии ощущалось, как его злая воля, вся без остатка, изливалась на нас. И призрак, и исходящая от него зловещая сила ошеломляли своей явственностью с первых же секунд, а так как потрясенная миссис Гроуз во все глаза глядела в ту сторону, куда я указывала, то сомнений быть не могло: наконец-то она видит то, что являлось мне. И тут мой взгляд упал на девочку. Хотя я не ожидала увидеть на нем откровенное смятение, выражение лица Флоры потрясло меня. Ясно, что, пока мы ее искали, Флора успела подготовиться к встрече и сумеет скрыть свои чувства. Но, взглянув на нее, я просто остолбенела. Девочка и бровью не повела в сторону привидения, ничто не омрачило розового личика. С выражением холодной жестокости, выражением, совершенно новым для нее и ни разу еще не виденным мною, она, казалось, глядела мне в самую душу, обвиняла и осуждала меня – и чудилось, будто передо мною уже не моя дорогая малышка, а то самое привидение, от которого содрогалась моя душа. Напряжение сделалось невыносимым, а поскольку никогда еще не было у меня такой безусловной уверенности, что Флора все отлично видит, я в невольном стремлении оправдать себя отчаянно призвала ее самое в свидетели:
– Смотри, несчастная, она там – там,
Каких-нибудь полчаса назад я сказала миссис Гроуз, что в такие страшные минуты Флора не дитя, а старая-престарая женщина. И теперь она подняла на меня взор, который был красноречивее любых признаний и разрешал все сомнения. В глубине ее неподвижных глаз – сначала глухо, а потом все ярче и ярче разгораясь – вспыхнуло презрение. Не знаю, как передать, что ощутила я в тот момент: ледяная надменность, с которой Флора дала мне почувствовать свое превосходство, буквально сразила меня, но уже в следующий миг мне пришлось сдержать яростный натиск с совершенно неожиданной стороны. Моя союзница с пылающим лицом набросилась на меня, громко негодуя:
– Помилуйте, мисс, какой вздор вы городите! Опомнитесь, где вы что видите?
Мне не оставалось ничего иного, как, взяв миссис Гроуз за плечи, повернуть ее лицом к призраку, который замер на берегу, омерзительный и отчетливый. Зрелище это продолжалось уже не меньше минуты, но оставалось все столь же явственным, когда я, подталкивая миссис Гроуз вперед, твердила свое, показывая рукой на другой берег озера:
– Где ваши глаза? Ведь
