После отъезда миссис Гроуз – а я ощутила ее отсутствие с первых же минут – начались мои терзания. Решив остаться вдвоем с Майлсом, я рассчитывала получить определенные преимущества, но вскоре мне стало ясно, что заплатить за это придется полной мерой. Никогда еще не тяготили меня столь тяжелые предчувствия, как в те мгновения, когда я спустилась вниз и увидела, что экипаж с миссис Гроуз и моей младшей воспитанницей выехал за ворота. Отныне, сказала я себе, ты одна противостоишь темным силам, и почти весь оставшийся день, досадуя на свое малодушие, я все же не могла не упрекать себя за столь поспешное решение. Положение мое еще более осложнялось тем, что я впервые почувствовала, как остальных обитателей усадьбы коснулась тень нагрянувшей беды. Все в доме притихли, но я то и дело ловила на себе недоуменные взгляды. Хотя миссис Гроуз увезла Флору под благовидным предлогом, внезапность отъезда не могла не озадачить. На лицах прислуги читались испуг и растерянность. Меня это ужасно нервировало, грозя вовсе выбить из колеи, пока не удалось наконец найти спасительный выход. Короче говоря, я избежала крушения, крепко взявшись за штурвал. В то утро, чтобы совладать с собой, я напустила на себя неприступный и деловой вид, давая тем самым понять, что у меня полно забот и я нисколько не растерялась из-за отъезда моей помощницы. Так прошел час или два, пока я деловито ходила по дому, словно готовилась отразить нападение. Душа у меня изнывала, но перед домочадцами я старательно изображала строгую хозяйку.
Из всех обитателей усадьбы события минувшего дня меньше всего взволновали самого Майлса – так мне казалось до обеда. Блуждая по дому, я нигде даже мельком не увидела его, зато достаточно ясно показала всем, какие изменения произошли в наших отношениях со вчерашнего дня, когда мальчик шутя обвел меня вокруг пальца, настолько одурачил своей игрой на фортепьяно, что Флоре удалось сбежать. После того как его сестру сначала держали под замком, а потом спешно увезли, скрывать это стало уже невозможно. Столь внезапная перемена подтверждалась и тем, что мы изменили своему обыкновению и не занимались утром. Спускаясь вниз, я заглянула в комнату к Майлсу, но там его уже не было. Как мне сказала прислуга, он позавтракал с миссис Гроуз и сестрой в присутствии двух горничных, а затем объявил, что отправляется на прогулку. Тем самым он недвусмысленно обозначил, что мои прежние обязанности по отношению к нему исчерпаны. В чем они отныне, с его позволения, будут заключаться, это еще предстояло выяснить. Но, как ни странно, я вздохнула с облегчением – слава богу, теперь не надо притворяться хотя бы в одном. После того как почти все тайное стало явным, особенно нелепыми казались наши попытки по-прежнему делать вид, будто я еще могу чему-то его научить. Мы и раньше прибегали к молчаливым уловкам, спасая мою репутацию учительницы, и не столько я сама, сколько Майлс старался щадить мое самолюбие, так что мне давно следовало бы попросить его прекратить эту игру и не подлаживаться под меня, скрывая свои истинные способности. Во всяком случае, теперь он добился свободы, и не мне посягать на нее. Вот почему вчера вечером, когда Майлс пришел в классную, он не услышал от меня ни укора, ни намека на случившееся. В тот момент мысли мои были поглощены другими заботами, но я отчетливо поняла, как нелегко мне будет справиться с ними, едва рядом появилось это прелестное существо и я увидела, что ни пятнышка, ни тени не оставили на нем события минувшего дня.
Чтобы показать прислуге, что никаких поблажек не будет, я распорядилась накрыть к обеду в так называемых нижних покоях. И теперь ждала Майлса в парадной зале посреди ее тяжеловесного великолепия, у того самого окна, где несколько месяцев назад впервые услышала от миссис Гроуз признания, отчасти пролившие свет, если это можно было назвать светом, на загадочные происшествия. Я снова – в который уже раз – размышляла о том, что если я не хочу потерять благоразумие, то мне следует, собрав всю свою волю, заставить себя забыть об омерзительной противоестественности того, с чем мне пришлось иметь дело. Чтобы исполнить свое предназначение, я должна довериться «природе» и считать, что, хотя мое чудовищное испытание обрекает меня на необычный и, несомненно, не слишком приятный труд, в конце концов, положа руку на сердце, мне требуется лишь пробудить заложенное в самой человеческой природе стремление к добру. Между тем ни одна задача не требовала такого чувства меры, как эти мои усилия полагаться во всем на природу. Как можно было хотя бы отчасти придать видимость естественности умолчанию о том, что произошло? И как, скажите на милость, можно было заговорить об этом, чтобы тут же не оказаться во власти зловещего мрака?
