Красивая миловидная женщина средних лет, в белой кружевной накидке и наколке на голове сноровисто и умело заставила покрытый скатертью стол тарелками с закуской, на тумбочке исходил паром закрытый фарфоровой крышкой судок. Однако на тихий вопрос официантки подавать ли им сейчас горячее, Жданов с молчаливого согласия двух маршалов мотнул головой — не сейчас, может быть позже. И в этом мнение всех троих сошлось — есть не хотелось совершенно. Изматывающий темп работы лишал людей аппетита, а хроническая бессонница только усугубляла положение.
Кулик потянулся к черному ржаному хлебу, нарезанному тонкими кусками, соображая, а ел ли он что-то за эти истекшие двое суток. Припомнил, что несколько раз пил горячий чай и вроде бы жевал бутерброды с сухой копченой колбасой, но как-то машинально, не чувствуя вкуса. И прошлый раз отказался отужинать, хотя Жданов настаивал, но времени вообще не было — за Мгу ведь тогда шло ожесточенное сражение.
Какая еда — кусок вообще в глотку не лез!
Сейчас вроде немного «отпустило», но есть совершенно не хотелось. Так что намазал на хлеб масло, и взглянул на закуски — все простенько, но обильно по нынешним временам. Буженина и ветчина, балык, тарелочки с колбасой, нарезанные свежие помидоры и малосольные огурчики, но никаких тебе салатов. На тарелочке разложены «кружочками» колбасы нескольких сортов — такое вот «ассорти». Копченая рыба, непонятная, полностью лишенная костей и порезанная, соленая селедка, тоже кусочками, присыпанная зеленым лучком и перцем. Центральное место занимал запотевший графинчик, стеклянные стенки покрыты капельками, по прозрачному содержимому ясно, что там налито. Вот только к водке никто не прикоснулся, Кулик даже мотнул головой, хотя желудок к удивлению заурчал, требуя дозу «горячительного», привычного пития. «Первый маршал» с секретарем ЦК переглянулись, с удивлением посмотрели на него, но к водке не притронулись, как и к бутылке коньяка, с чудной этикеткой.
Нацепив вилкой пластик ноздреватого сыра, водрузил на хлеб, затем сверху водрузил ветчину, закрыв ее «кружком» вареной колбасы. Жевал Кулик этот «сэндвич» с неохотой, по обязанности — есть совершенно не хотелось. Поужинать, или очень рано позавтракать, исходя из далеко после полуночного часа, согласился только по настойчивым уговорам — торопился выехать, чтобы хоть немного поспать в машине. Вот и сейчас, тщательно жуя «бутерброд», и совершенно не чувствуя вкуса, он прикрыл глаза — даже тусклый свет электрической лампочки стал невыносимым…
— Да, товарищ Сталин, маршал Кулик здесь!
Григорий Иванович очнулся от громкого голоса Жданова, бутерброд с ветчиной выпал из пальцев, а то, что жевал, но не пережевал, чуть ли не комом встало в горле. Он сообразил, что уснул прямо за накрытым столом, да что там — вырубился, и не услышал, как в кабинете зазвонил один из телефонов, что стояли на массивном столе. И что самое страшное, не услышал громкого голоса Жданова, говорившего со Сталиным, очнулся только, когда заснувший мозг уловил свою фамилию.
Потребовалось несколько секунд, чтобы осознать происходящее, маршал рывком встал со стула — стоящий рядом Ворошилов помог ему подняться, сделал несколько шагов, подходя к Жданову. С трудом проглотил вставший в горле комок. Это помогло, немного очухался, пришел в себя — и Григорий Иванович взял трубку телефона.
Произошло то, чего подспудно ожидал каждый работник высшего ранга — Сталин работал исключительно по ночам, и все старались подстроиться под этот ритм, потому что из Кремля могли позвонить в любой момент, и горе тому, кого не окажется на рабочем месте без уважительной причины. Иосиф Виссарионович постоянно держал всех в напряжении…
— Здравствуйте, товарищ Кулик, — в трубке раздался голос, подсознание выплеснуло массу эмоций, и маршал непроизвольно вытянулся, и окончательно проснулся — дремота исчезла.
— Здравия желаю, товарищ Сталин!
