— Скажу сразу — я действительно многое забыл, как будто с киноленты огромными кусками вырезали из памяти, порой пластами, как сало режут — здесь пустота, и там пустота, хоть убейся. Знаю, что был женат, но ни одну жену вспомнить не могу, хотя напрягал память нещадно.
Лицо Кулика исказила мучительная гримаса — он действительно пытался вернуть память реципиента, но настигала такая чудовищная боль, что в глазах темнело, и подкатывала тошнота. Жданов неожиданно подпрыгнул на стуле, бросился к нему, схватив салфетки.
— К носу прижми, и к уху. Закинь голову — успокойся, эко как тебя поразило, всего скрючило, сиди, Григорий, успокойся. У тебя кровь пошла, если напряжешься, совсем плохо станет. Покури лучше, успокойся немного. Коньячку может налить, или водки? Ну, как знаешь, многим помогает. Да, болеть сейчас никак нельзя, времени нет на болезни.
Последнее у Жданова выскочило само собой, но интонации оказалось достаточно — в трех словах прозвучал своего рода вотум полного доверия к маршалу Кулику, что со стороны секретаря ЦК было поразительно. Наступило молчание — Григорий Иванович вытирал кровь, неожиданный начавшийся приступ откатил, ноги и рука перестали дергаться, и спустя пару минут кровотечение остановилось. Стало намного легче, и он с облегчением вздохнул, поймав на себе красноречивый взгляд Жданова.
— Одно ты забыл, бывает — даже ноги с рукой. Но Клим мне сказал, что будто ты обрел какие-то знания? Не смотри на меня так, у нас с Иосифом Виссарионовичем ведь отцы священники, и знаем, что если «всевышний» что-то отбирает по грехам нашим, но так и дает немало. Хотя умножая знания, умножаешь и скорбь. Так что лучше чего-то
Какой намек, тут намеком и не «пахло» — безапелляционное утверждение, не иначе, и настойчиво выраженное пожелание поделиться информацией. Вот только за «просто так» Кулик делиться сокровенным не хотел, памятуя о выжатом лимоне, том самом, который после
— Пытался Климу сказать — меня также скрючило, здесь, в первый приезд. Пытаюсь заставить себя вспомнить — итог ты сейчас видел. Я ведь словно киноленту видел, видения войны — и совсем другие танки, что у немцев будут, и самолеты — страшный враг. Словно таинственную книгу читал, и передо мной страницы перелистывали. Объяснить не могу — одни видения вот здесь остались. Боюсь, если начну о них подробно говорить, мне память отшибет, или сердце остановится — несколько раз прямо замирало.
— Книгу, точно «книгу»? Видения как киноленту прокрутили, как во сне иной раз бывает? Ведь так? Только сны порой «вещими» не зря называют…
Жданов прямо-таки напрягся, голос был предельно серьезен, а при слове «книга» глаза у него странно заблестели каким-то непонятным и неуемным любопытством. Словно подобрался к давно интересовавшей его тайне, даже замер, как охотник, наконец, увидевший «красного зверя» А Кулик к этому времени успел собраться — головная боль схлынула, и он потянулся к пачке папирос, выигрывая для себя время….
— Артналет показал Леебу, что продвинуться вперед можно только с огромными, буквально нестерпимыми потерями — слишком много у нас орудий. А немцы до сих пор помнят «верденскую мясорубку», и повторять ее многократно увеличенный вариант не захотят. Это точно, максимум, на что они смогут пойти — прорваться к Финскому заливу между Петергофом и Стрельней, да срезать гатчинский выступ с нашим укрепрайоном. Без овладения последним штурмовать Ленинград бесполезно — любое наступление по отодвинутым флангам отражается сильным контрударом в центре под основание прорыва. Так что сражение за Красногвардейский укрепрайон неизбежно, но это будут своего рода бои местного значения.
— Почему ты так считаешь, Григорий?
