— Боюсь одного, Андрей, что фельдмаршал Лееб не просто откажется от штурма Ленинграда, он вообще не станет предпринимать никаких действий по выходу к городским предместьям. Немцы не могли не оценить два коротких огневых налета на свои центральные позиции, они вояки умелые, знающие, не стоит к ним относиться с пренебрежением ни в малейшей степени.
Кулик помешивал чай в обычном стакане в мельхиоровом подстаканнике, покрытом искусной чеканкой с атрибутами советской государственности. Стол, застеленный скатертью, был уставлен блюдами с мясной нарезкой и овощами, несколько салатов, омлет с беконом. Все же у них состоялся завтрак, несмотря на то, что светомаскировку на окнах еще не подняли. И сейчас дошло до чая — всегдашняя официантка сноровисто убирала со стола блюдца с закуской, поставила корзинку с теплыми булочками, обсыпанными маком, и приличных размеров блюдо с пирогами — сквозь румяные корочки в отверстиях сверху просматривалась всевозможная начинка — мясная и рыбная, грибная и овощная. А запас шел настолько одуряющий, что голова закружилась, и снова проснулся аппетит, хотя вроде бы голод уже утолил. Потому быстро съел два расстегая, и почувствовал, что, наконец, наелся. С сожалением посмотрел на выпечку, поймав взгляд усмехнувшегося Жданова.
— Я распорядился, тебя будут кормить особо, Григорий, и не возражай. Врачи ведь дали заключение, и я ему верю. У тебя приключился апоплексический удар, кровотечение только недавно остановилось. Ноги приволакиваешь, правая рука будто чужая стала, и плохо повинуется, словно парализована была, и еще толком не отошла. Ты, может быть, и не видишь, но другим всем, кто тебя хорошо знает, заметно — речь стала другой, язык заплетается порой, глазами смотришь так, словно впервые все видишь. Говоришь совсем иначе, каждое слово словно жуешь, и никак прожевать не можешь. И хоть пытаешься скрывать, но память тебе порядком отшибло, простые вещи забылись. Ты ведь многих перестал узнавать, и меня с Климом тоже, порой смотришь так, будто впервые в жизни видишь. И что скверно — врачи совсем не знают, как с такой напастью, что с тобой приключилась, бороться, все они настаивают на срочной госпитализации, увезти тебя в Москву. Я им даже запретил к тебе приближаться — постреляешь ведь?
Жданов усмехнулся, показывая, что его слова следует воспринимать как шутку, вот только глаза смотрели предельно серьезно. И неожиданно собрался, лицо за секунду стало жестким. Кивнул:
— А ведь постреляешь, у тебя взгляд недобрым стал. Неужели положение на фронте настолько серьезное?
— Ты не представляешь, насколько наше положение стало сложным после проведения этой артиллерийской подготовки. До меня только в поездке с тобой дошло, что мы натворили, показав свою силу, именно силу, а не бессилие, как раньше. Теперь все пойдет совсем иначе,
Кулик выругался, вытер выступивший пот со лба салфеткой, взятой из свернутого конуса. В том, что на
Сейчас он лихорадочно соображал, как приоткрыть Жданову правду, вернее, самое разумное объяснение, не слишком отходя от версии, что поведал Ворошилову. А тот, несомненно, все давно рассказал секретарю ЦК, а тот не мог утаить информацию от председателя ГКО.
