Я гордо выпятил грудь, со стороны наверняка походя на ещё не обросшего перьями индюшонка. Это была гордость. Тот маленький я ещё этого не понимал, но уже гордился тем, что меня назвали «большим». Только теперь я понимаю, что на самом деле гордиться там было нечем.
Детство осталось за порогом классной комнаты. Это я понял по устремлённым на меня взглядам мальчиков, с которыми мне предстояло учиться шесть лет. Папа часто говорил, что дружба начинается с улыбки. Я верил папе, да и во дворе этот приём всегда срабатывал. Стоило мне подойти и улыбнуться, как мальчики тут же уступали мне место в песочнице и делились со мной игрушками, поэтому в своём успехе в тот миг я был уверен на все сто.
— Всем привет, — улыбаюсь широко, как и учил меня папа. Может, чересчур, как говорят, от уха до уха, но тогда я просто старался изо всех сил. — Меня зовут Святимир Панич. Можно просто Свят. Или Мир. Надеюсь подружиться со всеми вами.
Из двадцати одноклассников тихим «привет» мне ответило лишь несколько. Я пожал плечами, подумав: «Как они скучны и занудны», — и просто занял то место, что было свободно. Даже когда мы, выложив на парту новенькие учебники и чистые тетрадки, поднялись, чтобы поприветствовать классного руководителя, я не догадался, почему смотреть в затылки стоящим впереди тебя совершенно не почётно для таких, как я.
Детство закончилось, но что за пора наступила следом, я так и не понял. Вроде как я всё ещё был маленьким мальчиком, но в моей голове уже усиленно крутились шестерёнки, меняющие мои взгляды на мир вокруг. А он оказался огромным и далеко не столь прекрасным, справедливым, понятным и простым, как в сказках.
В классе я так ни с кем и не сдружился. Моя цель, иметь много знакомых, несколько хороших друзей и одного лучшего друга, как вновь-таки советовал мне папочка, воплотилась с нахальной посредственностью, дразня мою хрупкую детскую психику. Да, сейчас я могу так рассуждать, но тогда мне было просто обидно из-за того, что от моих титанических усилий не было никакого проку.
Как и наставляли меня родители, учился я хорошо, почти на отлично, если бы не уроки рисования, на которых я получал твёрдый и стабильный неуд. Естественно, ко мне часто обращались за медвежьей помощью — дать списать, а я сам был наивен, полагая, что, справившись с домашкой за других, обрету благодарных мне за это друзей. Как бы по-детски это ни звучало, но взамен за своё добродушие я не получал даже конфет.
— Ты дурак, Мир, — серьёзно-взрослым жестом поправив очки, как-то сказал мне Исия.
— Чего? — вмиг нахохлившись, отодвинул от себя едва начатый обед.
Так уж получилось, что из всего класса более-менее дружеские отношения мне удалось наладить только с этим четырёхглазым, щуплым и мелким парнишкой-ботаником. Со стороны мы наверняка выглядели комично, над нами неоднократно подтрунивали, причём довольно часто со злым умыслом, но, в отличие от меня, Исия было плевать. Он был сам по себе, занудный, как и его мудрёные книжки, башковитый, а оттого важный, словно заморский павлин, и немного странноватый, чего ни капли не стеснялся. Я так не мог. Я должен был понять — почему. Почему меня не покидало ощущение, что я не такой, как все.
— Того, — Исия пододвигает тарелку мне обратно. — Они же использую тебя. Все, — подчёркивает, опять-таки важничая. Одна только его глупая привычка поправлять очки, чуть приподымая их за оправу, бесит меня до надутых раскрасневшихся щёк, — а за спиной смеются и обзывают.
— Врёшь, — шиплю, подтверждая свою правоту ударом кулака по столу. Кажется, это вполне по-взрослому. — С чего бы им обзываться?! Ты просто завидуешь, Исия, потому что с тобой вообще никто не дружит и даже списывать у тебя не просит.
— С того, что ты омега, — бросает Исия небрежно, словно только что, и усилий-то особых не прилагая, решил простейшую задачку, над которой я сам ломал голову несколько часов, а после водружает грязную посуду на поднос, встаёт и просто уходит.
Конечно, я описал эту сцену с точки зрения себя нынешнего, тогда же наша с Исия перепалка походила на склочку двух желторотых воробьёв, однако… Именно в тот день я задумался над тем, что значит быть омегой.
Мне было семь, и я знал, что я, как и мой папочка, стану омегой. Омега — это пара альфы, которую тот защищает и о которой заботится. Омега даёт жизнь их с альфой детям, вкусно кормит и заботится о домашнем уюте. Так делал мой папа, поэтому таковым было моё представление об омегах, но из-за услышанного от Исия во мне что-то щёлкнуло. Будто механизм переключился на режим более мощных шестерёнок. В тот день я впервые задумался о том, что быть омегой — это ещё что-то, причём намного более важное, чем я представлял себе до этого момента.
Мне было восемь, когда случилось ЭТО. Ну, сейчас я вспоминаю о том уже с улыбкой, но тогда для меня, ученика младшей школы, впечатления были просто ошеломляющие.
